Читать книгу - "Папа для Вишенки - Диана Рымарь"

Сладко так, томно ласкала мои губы своими, даже, кажется, ногу правую приподняла, как делают девушки в фильмах, когда целуются.

А теперь вы посмотрите на нее: трудовой инспекцией она меня пугать будет. Домогательства мне приписывать.

Как будто я какой-нибудь жирный урод, который зажал ее в углу офиса и насильно сунул волосатую лапу в трусы. Вообще-то, дело происходило в моей квартире, куда она пошла добровольно. Так что ни о каких домогательствах речи и быть не может.

К тому же я на внешность ничего себе мужчина, никто не жаловался.

Вообще, ей ли предъявлять претензии? У нее что, много вариантов, что ли? С ее-то умением одеваться и соблазнять мужчин. Очевидно, что девчонка одна, причем давно, я этот вывод сделал, еще когда она спокойно согласилась работать на Восьмое марта. Брат, которого я принял за ее парня, не в счет.

Чего она так озверела-то?

Пока я пышу праведным гневом и решаю, что бы такого предпринять, чтобы поставить Наталию на место, Вишенка начинает хныкать.

Просто так, на ровном месте.

Только что играл ребенок, был всем доволен и счастлив — и тут слезы на ровном месте.

Начинается восьмой круг ада…

В панике я проверяю подгузник.

Чистый.

По ролику из интернета учусь делать ей бутылочку, она ее с удовольствием выпивает. Но хныкать не прекращает!

В этот момент мне наконец доставляют долгожданный манеж.

Тут же его раскрываю, накидываю туда игрушек — кидаю все, что вижу. Беру Вишенку на руки, усаживаю в манеж… И она тут же начинает рыдать по новой. Отчаянно так, жалобно.

Приходится снова взять ее на руки.

И — о чудо! — она замолкает.

Снова усаживаю ее в манеж — и снова рев.

Что за манеж мне доставили? Очевидно же, что бракованный! Кто его вообще делал? Рукожопые? Все происходит совсем не так, как в рекламном ролике, который прилагался к этой модели.

Что делать, так и хожу с Вишенкой на руках, качаю. Уже даже не пытаюсь куда-то ее усадить, чтобы снова не слышать этого душераздирающего рева.

Дочка кладет голову мне на плечо, какое-то время шевелит ручками, а потом затихает. Совсем! Ни звука не издает.

Она повернута ко мне затылком, поэтому я не могу разглядеть лица. Подхожу с ней к зеркалу и тут замечаю, что малышка спит.

Спит!

Ну да… Дети ведь спят днем, как я мог забыть.

Аллилуйя!

Ура!

Чудо чудное и диво дивное.

Свобода.

Аккуратно, практически на цыпочках, я прохожу в детскую. И когда это я так окрестил эту комнату? Теперь уж без вариантов она оккупирована Вишенкой. Практически ювелирными движениями отнимаю тельце спящей малышки от себя, укладываю в кровать.

Хочу уйти и отчего-то не могу.

Не могу, и все тут.

Она притягивает взгляд, как магнитом.

И только сейчас, в минуты полнейшего умиротворения, я понимаю, насколько она красива, совершенна.

Веера ресниц чуть ли не на половину щек, аккуратные маленькие брови, розовые губки, детские кулачки, крошечное, но такое пропорциональное тельце.

Неужели она вправду моя? Как это у меня получилась такая милая девочка?

Достаю из кармана телефон и делаю фото.

Потому что ну невозможно же не запечатлеть эту маленькую шкоду.

Фотография получается уникально красивая. Хоть сейчас в рекламу детских товаров. С лицом Вишенки на логотипе любая компания заработала бы миллионы. Потому что не оторвать взгляда.

Мое мнение абсолютно объективно, ведь кое-что понимаю в рекламе.

В груди что-то шевелится, разом накатывают ничем не объяснимые ощущения. Это тебе не банальное чувство родительского долга — нечто большее, всеобъемлющее. Смотрю то на девочку, то на получившийся снимок и не понимаю, с чего вдруг у меня в душе такие бурные эмоции. Что я, детей красивых не видел, что ли? Разве их мало на свете. Впрочем, таких не видел. Вишенка единственная в своем роде, уникальная.

И поди ж ты, испытываю немотивированное желание выложить фото девочки в сториз, чтобы все видели, какой у меня красивый ребенок.

Однако тут же себя одергиваю.

Что я, какая-то мамаша-блогер, что ли? Впрочем, в этой индустрии хватает и пап. Только у меня другая сфера деятельности.

А все-таки дико хочется отправить фото хоть кому-то…

И я отправляю его Наталии. Зачем? Почему? Не пойму.

Осторожно укрываю Вишенку. Уже собираюсь оставить ее спать, как вдруг из прихожей раздается звонок.

Вашу ж Машу, мне сейчас ребенка разбудят!

Глава 16. Потепление

Роберт

Спринтом мчу в прихожую в глупой надежде успеть купировать ситуацию до того, как Вишенка проснется. А кто-то все наяривает и наяривает, звонят уже третий раз. Тут у любого включится режим убийцы, что уж говорить обо мне.

Вылетаю на лестничную клетку, готовый рвать и метать.

А там две потрепанные жизнью женщины в синей униформе с ведрами и швабрами наперевес.

— Здравствуйте, мы прибрать.

Гребаный клининг, про который я напрочь забыл.

Они, кстати, точно по графику — два часа дня. То есть по графику из моей прошлой жизни, когда к этому времени я уже успевал вернуться из спортзала, спокойно пообедать и так далее.

Эх, когда это было? Кажется, в другой жизни. А ведь я всего третий день как отец.

— Вы издеваетесь надо мной? — тихо, но выразительно возмущаюсь. — Зачем столько трезвонить? Вы мне ребенка разбудите!

— Ой, мы просим прощения. Мы тихо, — обещают женщины.

А я ни хрена им не верю. Сейчас как начнут шуметь своими ведрами, пылесосами.

Я решительно не готов лишаться тех блаженных часов отдыха, пока Вишенка спит. Ну его к шутам, этот клининг.

— Так, вот вам пять тысяч, сейчас убирать не нужно. Приходите завтра с утра.

Тут они начинают распинаться, что завтра не могут. А послезавтра не могу я.

В общем, расходимся на том, что прибрать придут на следующих выходных.

О том, что отпустил их вот так просто, я начинаю жалеть почти сразу, как только возвращаюсь в квартиру. Ведь тот беспредел, что мы с Вишенкой натворили за полдня, иначе как апокалипсисом не назвать. Тут и там валяются игрушки, детская одежда, да и моя тоже, разлито молоко, на кухне рассыпана на полу смесь, на столе громоздятся баночки с детским питанием, а в ванную и вовсе лучше не заходить. После трех купаний Вишенки за утро там форменный беспредел.

И я еще смел ругать Наталию за какие-то там разбросанные игрушки на диване? Дурень! Может, был бы с ней мягче, так она бы не ушла. Сам себе сделал пакость, точнее мой несдержанный язык.

Причем удивительно, у