Читать книгу - "Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак"

могла так жестоко поступить со мной – опоить, затащить в ловушку? В эту страшную, гнусную западню судьбы? Я не понимал. Я отказывался понимать!

Во мне пылала боль – такая, что ее не мог бы унять ни один врач, ни одно зелье, ни одно божество. Боль предательства. Те, кого я считал близкими, кому верил, кому доверял больше, чем себе, предали меня! А вместе с болью в голове продолжало пульсировать полное, яростное отрицание: этого не могло быть! Этого не должно было быть! Не со мной!

Когда начало светать, я вдруг отчетливо понял: я хочу домой. В свою комнату, на свою кровать. Закрыть глаза, исчезнуть, провалиться в глубокий, беспамятный сон, в котором не будет боли, не будет крыльев, не будет этой новой, пугающей реальности. Но как попасть в Касл Рэйвон, если я больше не человек?

Самым трудным было управлять этим телом – новообретенным, чужим. Каждый взмах крыльев был ударом по нервам – непредсказуемым, неконтролируемым. Я не чувствовал габаритов, не знал размаха. Я врезался в ветви, в листву, в стволы – это было больно, глупо и унизительно. Я был словно младенец, который учится ходить, только учился летать в теле птицы – птицы проклятия…

Но вот наконец лес остался позади. Я взмывал выше, выше, еще выше, и мир, который я когда-то знал как лорд Драммон, раскрылся передо мной в новом свете. Это была величественная картина: скалы, утесы, обрывистые берега и два замка – Касл Рэйвон и Касл Мэл, гордо возвышающиеся над краем земли, словно стражи времен. Их башни пронзали небо, их крыши блестели от росы и лучей рассвета. Я на миг… забыл дышать. Забыл о боли, о том, кем стал. Мир был прекрасен, но теперь в нем не было места для лорда Драммона – и это было самым мучительным.

Лето, жаркая ночь… Окно в моей комнате было открыто, и я сумел влететь внутрь. Мой дом, моя комната, моя постель… Я приземлился на кровать и, дрожащий от усталости, мечтал лишь об одном – лечь. Как человек. Закрыть глаза, провалиться в забвение – и перестать быть «этим». Но очень скоро я понял: лечь на спину, будучи вороном, – задача не из легких. Хвост и крылья мешали, когти за все цеплялись. Я ворочался, скользил по покрывалу, застревал между подушками – выглядело это наверняка жалко и одновременно комично. Наконец спустя пять минут мне удалось растянуться на спине – и это оказалось ужасно неудобно. Я не видел потолка, не видел света, только свои лапы, точнее – когти: черные, острые, чужие. Меня охватило такое сильное отвращение, что сон – такой долгожданный, спасительный – слетел с меня, как пыль с крыла. Я чувствовал себя омерзительно, беспомощно и одиноко.

А потом… потом я понял, что встать еще труднее, чем лечь. Я дергался, бил крыльями, застревал в складках одеяла. Ничего не получалось, ведь я был человеком в теле птицы, с разумом мужчины. Жалость, которую я испытывал к самому себе, была на грани крика. Я не плакал, но хотелось – вороны, кажется, не умеют плакать. Внутри все разрывалось от ужаса и бессилия.

И вот я, лорд Дерек Драммон, тот, кого уважали, кому завидовали, кого хотели заполучить многие женщины, лежал на спине в теле ворона – беспомощный, растерянный, не способный даже выругаться по-человечески. Жалость к себе, продолжавшая подниматься как черная волна, густая и вязкая, не вызывала слез – она разъедала изнутри, как кислота. Я впервые в жизни не мог себя выносить, не мог простить себе слабость. Я ненавидел себя не за то, что стал вороном, а за то, что чувствовал себя ничтожеством. Я повторил попытку встать – бился, корчился, но безуспешно. Все, чего я хотел тогда, – стать человеком, пусть даже ненадолго, вырваться из этой нелепости, отстоять свою реальность, вернуть свое «я». Но ничего не получалось.

Спустя время я все-таки чудом сумел подняться, сел на подоконник и стал просто смотреть в окно, пока наконец в теплых лучах солнца меня не окутала приятная дремота. Не могу сказать, сколько длилось это забытье – может, час, может, всего несколько минут. Но впервые с момента перевоплощения я почти забылся. Вытащил меня из этого зыбкого сна стук в дверь – глухой, настойчивый. Я вздрогнул.

– Милорд, вы здесь? – раздался голос горничной.

Я хотел было ответить, сказать, чтобы она не входила, что все в порядке и мне просто нужно побыть одному. Но из горла снова вырвался хриплый, неприятный звук. От него у меня самого по коже пошли мурашки. За дверью повисла пауза.

– Милорд?.. – уже тише, осторожнее.

Щелкнул замок. Скрипнула дверь. Шаги. Горничная вошла. Я не дышал. Она прошла еще пару шагов, поставила на стол поднос с завтраком. Замерла.

– Милорд?.. – уже с тревогой.

Я вжался в занавеску и наблюдал, как она осматривает комнату, ищет взглядом. Тишина медленно обрастала страхом. Я молился, чтобы она ушла, просто ушла. Но она все-таки заметила меня.

Сначала – вскрик, легкий, сдавленный. Кирсти, крепкая девушка, отшатнулась, прижав руки к груди. Ее глаза расширились, затем взгляд заметался по комнате. Я замер. Для нее я был просто вороном – черным, зловещим, сидящим там, где ему быть не положено.

– Прочь! – воскликнула она. – Прочь отсюда!

Схватив ближайшее полотенце и размахивая им, Кирсти двинулась ко мне. И мне ничего не оставалось, как с тяжелым сердцем расправить крылья и взлететь. Вырвавшись наружу, я услышал, как за мной захлопнулось окно – глухо, со щелчком, как будто была поставлена точка.

Было больно и унизительно. Это стало последней каплей, и я отчетливо понял: старой жизни пришел конец. Мне больше не принадлежит даже собственный дом. У меня нет моего имени, нет тела, нет права на объяснение. В моем распоряжении только воздух и небо.

Сделав пару кругов над Касл Рэйвон, я взглянул вниз – на башни, на крыши, на окна, которые были мне так знакомы. Это был мой мир. Мое место. Моя крепость. И теперь я был изгнан из нее, как чужак.

Тогда я вспомнил Маргарет. Она умела читать мысли животных, чувствовала их, слышала, понимала. Я знал: если есть хоть одна надежда, хоть один шанс объясниться – он там, в Касл Мэл. Может быть, если она узнает правду, если услышит мои мысли, мое отчаяние, то найдет способ снять проклятие. И я направился туда, где, возможно, находилось мое последнее «если».

Эта надежда – единственная, хрупкая, но живая – явно улучшила мое настроение. Я летел не