Читать книгу - "Амуртэя. Эпос любовных происшествий - Инна Федералова"

словно хочет запомнить вкус каждого миллиметра моей кожи, словно боится упустить хоть одно мгновение.

А стены покоев вторят ему — их ритм становится мягче, но настойчивее, их мелодия проникает в каждую клеточку, сливается с биением крови, с пульсацией желания.

Я провожу пальцами по крепкой спине, ощущая, как перекатываются мышцы под кожей, как его тело живет в этом медленном, завораживающем танце. Он двигается — плавно, размеренно, но с такой силой, с таким напором, что каждый толчок отдается во мне раскатом далекого грома.

(И каждый раз — новый аккорд из глубин незримого исполинского сердца обители: новый отзвук древней магии, новый виток этой незримой симфонии).

Каэль… Верон… — они словно единое целое во мне. Каэль улыбается, не прерывая движения. Пламя Верона в чужих глазах сияет лазурным огнем.

(Чарующая мистицизмом мелодия вьется между битами, как серебряная нить сквозь темное полотно. Обостряет, делая каждый удар-проникновение еще весомее, еще значимее.).

Я обнимаю сильное тело крепче, прижимая к себе, чувствуя, как нарастает внутри новый вихрь — не яростный, а теплый, обволакивающий, как шелковое облако. Мы сливаемся в этом ритме, в этом новом пламени, где Верон правит бал, где его обожание и нежность становятся осязаемыми.

Это не композиция — это ритуал.

(Биты хип-хопа стучат, как молоты кузнеца, выковывающего новую реальность. Электронные слои пульсируют, как вены под кожей мира. А перкуссия, цитра, хулуси (*традиционные китайские инструменты) — шепчут древние заклинания, связывая настоящее с вечностью.

Древняя, таинственная мелодия — сплетает наши души, наши тела, наши дыхания в единое целое.)

И когда волна накрывает меня, она не бьет, а обнимает. Она не сжигает, а согревает. Я растворяюсь в ней, в нем, в этом бесконечном мгновении, где есть только наслаждение — чистое, светлое, бесконечное.

Каэль движется все медленнее, но каждое его прикосновение, каждый толчок — как удар молнии, как вспышка света, как откровение.

(Бит исполинского сердца Амуртэи — часть нас, этого мгновения — звучит как клятва: «Это навсегда».)

* * *

[Пробудившийся ритм Амуртэи:]

китайская перкуссия — задает пульсирующий ритм, соединяет современные биты с древними ударными традициями;

цитра (в том числе пипа) — добавляет изысканные мелодические линии, создает ощущение пространственной глубины;

хулуси (бамбуковая флейта) — привносит воздушность и медитативную прозрачность, контрастирует с плотными электронными слоями.

Глава 11

Пробуждение сердца Амуртэи

Я стою в центре зала, где стены дышат древней магией, а воздух густ от невысказанных тайн. Все кажется… неправильным.

Дверь с грохотом распахивается — и в мой мир врывается Элисса. За ней, словно тень, плетется Каэль — но не свободно, а на цепи. Цепь держит Сильван. И это не метафора: в его руке — настоящее металлическое звено, холодное, блестящее в свете лунных бликов, пробивающихся сквозь витражи.

Я недоумеваю. Что это? Игра? Ритуал? Безумие?

— Каэль… — мой голос звучит глухо. — Что ты…

Но он не отвечает. Его глаза — пустые, покорные. Он смотрит на Элиссу, но не видит ее. Или видит кого-то другого.

А она… она идет ко мне. Движения плавные, почти гипнотические. И когда она открывает рот, звучит не ее голос.

— Я здесь, мой милый, — произносит Риска. Ее интонации, ее тембр, ее власть — все в этих словах. Но губы — Элиссы. Глаза — Элиссы. Тело — Элиссы.

Внутри меня что-то обрывается.

Амуртэя «сломалась». Или, может, она всегда была такой — хрупкой, иллюзорной, готовой рассыпаться от одного неверного прикосновения к ее тайнам.

— Зачем ты привел ее сюда? — спрашиваю я у Сильвана, не отрывая взгляда от Элиссы-Риски.

Он улыбается. Спокойно, почти ласково. Как улыбается палач, прежде чем опустить топор.

— Госпожа Регентша пепельных писем благодушно впустит тебя в себя, чтобы ты закрыл гештальт со своей темной королевой Риской.

Слова ударяют, как молот. Регентша пепельных писем. Это не просто титул. Это — сущность. Это — ключ к тому, что происходит сейчас.

Мой взгляд снова падает на Каэля. Он измучен. В его глазах — следы бессонных ночей, страстных схваток, разрывов между мирами. Он мотает головой, будто пытается вырваться из омута, но в его зрачках уже зреет принятие. Принятие неизбежного.

Значит, это и есть план?

Сильван подстроил нашу встречу. Чтобы я… слился с Элиссой? Чтобы через нее коснулся Риски? Чтобы закрыл этот проклятый гештальт, который годами терзал меня, не давая покоя?

Я смотрю на Элиссу. На ту, кто сейчас — и не она вовсе. В ее глазах — искра Риски. Слабая, едва уловимая, но настоящая. Она отозвалась на девушку, как на родную. Это не сулило ничего хорошего. Это сулило все.

— Что же… — я делаю шаг вперед. — Я принимаю «вызов».

Голос звучит твердо, хотя внутри — ураган. Если это единственный способ успокоить разбушевавшееся пламя отголоска Риски внутри Элиссы, если это путь к равновесию, к завершению, к освобождению — да будет так.

Я протягиваю руку. Не к Элиссе. К Риске. К той, что живет в ней сейчас. К той, что когда-то была моей тьмой, моей страстью, моей погибелью.

Ее пальцы касаются моих. Холодные. Дрожащие. Но в этом прикосновении — огонь. Огонь, который я так долго искал. Огонь, который я боялся найти.

— Ты знаешь, что это значит, — шепчу я.

Она улыбается. Губы Элиссы, но улыбка Риски. Та самая, от которой когда-то замирало сердце.

— Знаю, — отвечает она. — И ты тоже знаешь.

…

[Сильван]

Я стою в тени, едва различимый в полумраке. Цепь в моей руке — не просто металл. Это символ. Это инструмент.

Каэль плетется следом, покорный, измученный. Его глаза — пустые озера, в которых больше нет отражений. Он не сопротивляется, не спрашивает, не умоляет. Он просто идет. И в этом — вся его нынешняя суть.

А впереди — они. Вееро и Элисса. Вернее, Вееро и та, кто сейчас живет в теле Элиссы. Риска. Или ее отголосок. Или призрак, который жаждет воплощения.

Я наблюдаю.

Вееро ворвался в рот Элиссы жалящей страстью — и она обмякла. Ее пальцы вцепились в ворот его рубахи, будто искали опору в этом вихре. Она отвечает на поцелуй с такой жадностью, что даже Вееро едва удерживается на ногах. Он обнимает ее, прижимает к себе так, что кажется — еще миг, и кости хрустнут.

Я чувствую, как цепь в моей руке становится теплее. Она живет. Она пульсирует в такт их дыханию.

Они падают на стол — вернее, Вееро усаживает ее, нависает сверху, поддерживает хрупкую спину. Его губы не отпускают ее, терзают, пьют, исследуют. Он сосет ее язык