Читать книгу - "Душа для возрождения - Опал Рейн"

это была клетка из когтей, созданная для того, чтобы усмирить его хищную потребность доминировать.

Было что-то в том, как он держал ее, в том, что она была заперта под ним и он трахал ее изо всех сил, что возбуждало самую дикую часть его сущности. Вся та медлительность и нежность, которую он всегда старался ей дарить, стали неактуальными и несуществующими. Он был именно там, где хотел быть, получая то, чего жаждал, и его покорная, красивая бабочка похотливо трепетала в знак приветствия.

Ее глаза закатились, нежные ресницы затрепетали, и она издала самый прекрасный крик. Со своей скоростью всё, что он мог чувствовать, — это то, как она сжимает его так сильно, словно хочет стереть в порошок.

Но именно то, что ее тело дарило ему порции терпкой жидкости, когда она кончала, заставляло его пускать слюни. Заставляло его ломаться под властью, которую она над ним имела. Заставляло его теряться в ней так же сильно, как, казалось, терялась она, подпрыгивая под ним.

Инграм понятия не имел, как долго он вколачивался в нее, не желая менять позу, которая возбуждала его на таком инстинктивном уровне. Всё, что он знал, — это то, что ей это нравилось, и она кончала для него снова и снова.

Как и прежде, его семя выстрелило внезапно и почти без предупреждения. Низ позвоночника закололо, когда его встроенные семенные мешочки сжались, и с дрожащим тихим стоном он наблюдал, как затопляет ее всего одним толчком члена. Остальное хлюпало и пузырилось из нее перламутровой жидкостью, стекающей во всех направлениях.

Его толчки замедлились, пока он не стал просто покачиваться, переживая свою разрядку в едва уловимых, но отдающихся болью в теле движениях. Непостижимое удовольствие покалывало его плоть, кости и чешую от самой макушки вороньего черепа до заостренного кончика ящеричного хвоста.

Когда он закончил, он отстранился, отпустив ее горло и ногу, позволив своим когтям танцевать по ее коже. Глубокие выдохи вырывались из него, пока он смотрел на нее сверху вниз.

Такой она выглядит еще красивее. Растрепанная от их близости, ленивая от утоленного желания, совершенно голая для него. Она даже не сдвинула бедра до конца, позволяя ему видеть, как он всё еще глубоко внутри ее розовой, переполненной киски.

Ни о чем не заботясь, ее взгляд сфокусировался ровно настолько, чтобы увидеть купол над ними. Она потянулась к нему с таким блаженно-сонным выражением лица, что это самым чудесным образом отозвалось в его сердце.

Она попыталась коснуться его кончиками пальцев, но промахнулась. Вместо этого она потянулась к его черепу, повернув к нему руки, а ее удовлетворенный взгляд переметнулся на него.

— Такой красивый, — прохрипела она.

Что-то в ней в тот момент задело самую суть его существа. Было ли дело в том, что она была покрыта семенем или нежно тянулась к нему, но каждая деталь картины перед ним была великолепна.

Она… моя, — подумал он, закрыв глаза и вложив свой череп в ее гостеприимные руки.

Глава 34

Наличие рядом Сумеречного Странника, способного исцелить ее в любой момент, было одновременно и благословением… и проклятием.

Благословением потому, что пока она сидела на нем и волнообразно двигала бедрами, заставляя его член вращаться внутри нее, там, где они были плотно соединены, не было ни чувствительности, ни боли. Хотя ее киска распухла от нынешнего захода, и она уже давно начала неметь от чрезмерного использования, она всё еще могла продолжать. Продолжать двигаться, пока он сжимал ее бедра своими огромными ручищами и помогал ей насаживаться на свой невероятный обхват.

Ее мышцы не затекли, и единственной частью ее тела, которая по-настоящему устала, был разум.

В этом же заключалось и ее проклятие, так как солнце уже давно взошло, а член Инграма всё еще был внутри нее.

Ей было плевать.

Ее соски были твердыми и жаждали внимания, которое он с радостью дарил. Ее нутро было влажным, оно отчаянно цеплялось за этого Сумеречного Странника, отказываясь его отпускать. В голове всё плыло, затуманенное и настолько пропитанное необузданной похотью, что она знала — в какой-то момент рассудок помутился.

В течение ночи она ненадолго засыпала, в основном отключаясь после оргазма. Иногда он присоединялся к ней, но чаще всего именно он был причиной того, что она просыпалась томящейся и возбужденной.

Казалось, он пытался втиснуть в одну ночь столько траха, сколько хватило бы на целую жизнь, и восполнить всё, что потерял.

Эмери делала то же самое, но по совсем другой причине.

Она сможет отдохнуть позже… когда упокоится навеки.

Прямо сейчас всё, чего она хотела, — это быть здесь, быть с ним, хотеть еще.

Она перевела свой затуманенный взгляд с потолка палатки вниз на него, склонив голову набок и продолжая насаживаться на его член. Фиолетовые глаза, светящиеся в вороньем черепе, были устремлены на нее, выдавая то, что он наблюдал за тем, как ее тело только что закончило выжимать его.

Его шершавые ладони поднялись к ее груди, чтобы он мог щелкнуть ее по соскам, и она поморщилась и напряглась от того, насколько чувствительными они стали.

Она забыла, зачем ей нужен сон — что должно было произойти сегодня и почему.

Последние восемь лет своей жизни она скучала во время секса, потому что ее сердце жаждало чувства наполненности, в то время как разум хотел, чтобы партнер заставлял ее чувствовать себя красивой. Это был первый раз, когда она по-настоящему отдалась кому-то, и Инграм заслуживал каждую частичку ее одурманенного похотью желания, ведь именно он привел ее в такое блаженно-растрепанное состояние.

Она была… свободна.

Свободна от своих мыслей, от боли прошлого, от неизвестного будущего. Настолько свободна, что что-то теплое и лучистое часто пыталось вырваться из ее груди.

Когда в какой-то момент ночи, пока он брал ее сзади, из ее груди вырвалось яркое желто-оранжевое свечение, она узнала, что это такое. Видеть собственную душу, зажатую в ладонях, было… поучительно, но она никогда не позволяла ей полностью покинуть тело.

Она всегда заталкивала ее обратно, прежде чем он успевал это увидеть.

Это был ее секрет.

Секрет, от которого ее сердце, казалось, переполнялось любовью и обожанием, но при этом изливалось печалью. Печалью, которую ей некогда было по-настоящему осознать, пока Инграм вколачивался в нее, вознося на новые вершины.

Она издала почти беззвучный стон, ее голос был слишком уставшим и изможденным, чтобы выдавить нечто большее, чем шепот.

Ее одержимый партнер, напротив, был полон звуков. Именно его голос она по-настоящему хотела слышать. Непристойные звуки слияния