Читать книгу - "Мертвый принц - Лизетт Маршалл"

и его руки, и это восхитительное, сводящее с ума присутствие его члена внутри меня. — И ты получишь именно то, что тебе нужно, обещаю. Справишься?

— Со всем, — выдохнула я, впиваясь ногтями в его спину и чувствуя, как он дрогнул во мне. Это звучало как безусловная правда. — Я справлюсь со всем.

— Тогда ты получишь всё. — Его рука легла под мой подбородок, заставляя меня встретиться с его взглядом. Медленно, так же медленно, как он вошёл в меня, он начал выходить и прошептал: — Не знаю, как я вообще мог думать, что могу дать тебе меньше.

Я ахнула.

Он вошёл в меня резким толчком.

Моё тело выгнулось почти отрываясь от камня, когда он наполнил меня одним долгим, непрерывным движением, вспышка наслаждения была такой сильной, что становилась почти невыносимой. Беззвучный крик вырвался из моего горла. Мои ногти впились в его плечи, оставляя полумесяцы. Он уже снова выходил, мучительно медленно скользя назад, лишая меня дыхания, прежде чем с той же силой вновь врезаться в меня — трахая меня в глубоком, беспощадном ритме, требующем немедленной и полной капитуляции.

Это было подчинение.

Это было подчинение, и, наконец, он тоже поддавался — Дурлейн Аверре, существо льда и шипов, стянутое жёсткими поводьями, наконец терял себя в этой сырой, первобытной жажде между нами. Больше никакой сдержанности. Больше никакого контроля. Его рот встретил мой в столкновении языков и зубов, губы глотали мои стоны, пока он брал меня снова и снова мощными толчками; мои пятки вжимались в его поясницу, подталкивая его глубже, и рык, сорвавшийся у его губ, был больше звериным, чем человеческим. Я смутно ощущала рёбра его рогов под своими пальцами. Горячую воду, разбрызгивающуюся по моим бёдрам. То невозможное, безошибочное давление, вновь нарастающее внутри меня, растущее и растущее, пока…

Он замедлился.

Он замедлился.

Бессвязные проклятия срывались с моих губ, когда я вцепилась в его бёдра побелевшими пальцами, подстраивая тело, чтобы принять его глубже. Я была так близко. Так, так близко…

— Трага. — Его голос был рваным, на грани срыва. — Плохая идея. Не позволяй мне…

— Всё в порядке, — выдохнула я. — Магия. Наследников Аверре не будет, обещаю.

Он издал сдавленный смешок… но больше не стал спрашивать, не стал колебаться, прежде чем снова врезаться в меня, каждая стройная мышца напряжена от едва сдерживаемой силы.

— Благослови твои руны. Кончи для меня, моя колючка.

Моё дыхание сбилось.

— Я не могу…

— Можешь. — Его пальцы сжались на моём бедре. — Ещё раз. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься на моём члене. Сейчас.

Может быть, дело было в стальном приказе в его голосе. Может быть, в ускоряющемся ритме, в каждом толчке, точно попадающем в нужную точку внутри меня; может быть, в сокрушительной силе, в его безоговорочной уверенности, что я выдержу его целиком. Он врезался в меня ещё раз, последний и я распалась вокруг него, не в силах ни видеть, ни слышать, ни думать, когда нарастающее давление во мне прорвалось, когда звёзды вспыхнули за моими глазами, и мой разум рассыпался в ослепительном белом наслаждении.

Всё, что я осознавала, его глухой стон у моей шеи. Его пальцы, впивающиеся в мою поясницу, пока его собственная разрядка проходила через него дрожью.

А затем осталась только тишина.

Руки вокруг меня и тишина.

Тёплая вода обволакивала меня. Крепкая грудь поддерживала. Губы у моего виска, губы у моего лба. Совершенное, невесомое блаженство. Я была в безопасности. Я была пустой и опьянённой, плывущей в послевкусии всего, что он заставил меня почувствовать, и я не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Никогда не хотела снова открывать глаза.

— Трага, — прошептал он, и голос его был шероховат по краям.

Его губы, произносящие моё имя. Я никогда в жизни не слышала ничего прекраснее.

— Трага. — Под его рёбрами его сердцебиение постепенно замедлялось. — Моя совершенная, драгоценная колючка… Как бы сильно я ни хотел держать тебя всю ночь, я вполне обойдусь без этих наследников.

О.

Да.

Я простонала, наполовину выругавшись, приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что не направлю руны ему в пах и не сделаю его бесплодным на всю жизнь. Эйваз, манназ, отала, беркана начерченные у меня на тазу. Смерть, тело, обладание, рождение.

— Руны смерти? — пробормотал Дурлейн, когда я снова опустилась на его грудь. В его голосе слышалось лёгкое беспокойство.

— Мм. — Я потерлась носом о его плечо, вдыхая запах тёплой кожи и тёмных роз. — Старые ведьмовские приёмы. Кьелл научил меня этому, когда у меня впервые пошла кровь.

Он беззвучно усмехнулся.

— Я начинаю симпатизировать этому человеку.

Я решила не напоминать ему, что он только что расхваливал мятежного ведьмака, который вполне мог работать над тем, чтобы уничтожить тот самый трон, который он однажды поклялся занять. Вода была тёплой, я была сонной и счастливой, и, чёрт побери, если он рад, что я здесь, ему стоило бы благодарить Кьелла, стоя на своих до смешного привлекательных коленях.

Из меня вырвалось нечто, почти похожее на смешок.

Руки Дурлейна крепче сомкнулись вокруг меня.

— Трага?

— Ничего, — пробормотала я, прижимаясь к нему ближе. — Не думаю, что когда-либо раньше размышляла о привлекательных коленях.

— А, — сказал он, озадаченно.

Я решила не вдаваться в объяснения.

Мы ещё немного оставались в воде, смывая пот и семя, наши руки и губы блуждали по коже так, будто никогда не делали ничего иного. Дурлейн вынес меня наружу. Вытер насухо полотенцем. Его пламя всё ещё неутомимо горело вдоль стен пещеры, удерживая ночной холод снаружи; к тому времени, как мы укутались в общее гнездо из одеял, его тело было сплошным тлеющим теплом у моей обнажённой спины.

Он молчал, обнимая меня, почти подозрительно молчал.

Я вспомнила пустой глаз и такой же пустой голос, вспомнила, что забвение может унести разум лишь до определённого предела, и прошептала:

— Всё ещё не хочешь говорить?

Его руки напряглись вокруг меня.

Но его слова были осторожными, почти неуверенными у моей макушки, когда он пробормотал:

— Думаю, нет. Я не… я…

Он замолчал.

Я никогда не слышала, чтобы Дурлейн Аверре оставлял фразу незавершённой. Эта уязвимость была одновременно тревожной и странно трогательной.

Я ждала.

— Думаю, я вообще не умею, — наконец сказал он — тихое, неуверенное признание. — Говорить.

И это имело смысл, правда?

Потому что он был защитником, а щиты не могут позволить себе треснуть. Все эти годы — забота о сестре, о наследии матери, о невинных жертвах его отца… Он мог позволить себе быть израненным и ожесточённым, мог быть жестоким и мстительным, переполненным ненавистью к себе