Читать книгу - "Порочное море - Джордан Стефани Грей"

друга и воевали друг с другом. Понимают они истинную личность русалки или нет, суть легенды неизменна. Она прокляла меня. Я убил её. И вместе жизнь и смерть разрывают этот мир, создавая Бездны.

Пока он говорит, балет теней начинается заново; фигуры ткутся вновь, повторяя свой макабрический танец. Поцелуй. Побег. Взрыв. Жгучая боль сковывает моё горло, пока я наблюдаю за ними, и я с трудом подавляю необъяснимый всхлип. Это не имеет никакого смысла. И это имеет идеальный смысл. Мой желудок скручивает от странных, чужеродных эмоций, пока Мортем шепчет:

— Но эта сказка не совсем правдива. Я не умер. И я не проклят на прозябание в подземном мире, чтобы коротать своё бессмертное существование среди несчастных душ. Я здесь. Я паромщик.

Моё горло окончательно пережимает:

— И что с того?

— Боги этого мира всегда олицетворяют лишь одну вещь: баланс. Жизнь и смерть не могут существовать друг без друга, — произносит Мортем. При этих словах балет теней рассеивается, обращаясь в медный силуэт весов, зависших в воздухе между нами. — Если я здесь, если я лишён части своей силы и чаша весов ещё не склоняется в мою пользу, как ты думаешь, где сейчас Вила?

Весь мир сужается до его ненавистного лица.

Если то, что он говорит, правда… если он никогда не уходил…

— Она тоже никогда не уходит, — слова срываются с моих губ едва различимым шёпотом, и я неистово трясу головой, пытаясь прояснить её. Понять. Потому что баланс нарушен. Или, по крайней мере, изменён. Если Мортем лишен половины своего могущества и проклят в четырёх морях, тогда Вила… с ней тоже должно было что-то произойти. Она должна была ослабнуть. «Это вообще не имеет к тебе отношения», — сказал он, но сейчас абсолютно все смотрят на меня. Даже Арион, который протащил себя через лужу собственной крови, чтобы коснуться моей лодыжки. Его прикосновение холодное. Слишком холодное.

— Зефира, — выдыхает он.

Мой желудок ухает вниз, а рот заполняет горькая желчь.

Когда Мортем улыбается на этот раз, сами Бездны разверзаются, и Смерть смотрит на меня в ответ.

— Мы вечны, — просто говорит он.

ГЛАВА 41

ЗЕФИРА

Я отшатываюсь назад, и рука Ариона соскальзывает с моей кожи. В ушах начинает звенеть тонкий, пронзительный гул.

— Я не…

— Богиня? — заканчивает за меня Мортем. — Возможно, не сейчас, но когда-то давно ты была самым прекрасным созданием на этой земле. — Он следует за мной тенью, шаг в шаг, каким-то образом предугадывая каждое моё движение. — Вила, дорогая моя. Моя жена. Ты всегда возвращаешься домой.

Это слишком нелепо. Самая бредовая теория, которую только можно было состряпать. Я не какая-то особенная, я не богиня.

Я всего лишь Зефира.

Русалка. Женщина.

Мой взгляд инстинктивно мечется по храму в поисках любого пути к спасению. Я… мне нужно уйти, нужно бежать, и… дерьмо. Чёрт, этого просто не может происходить. Когда Мортем преграждает мне путь, я поспешно ухожу в сторону, но он следует за мной без колебаний. Он всегда следует за мной. Его одержимость ни разу не пошатнулась с того самого момента на пляже.

«Я с тобой, Зефира. Я всегда буду прямо здесь, с тобой».

Этот человек — этот бог — либо сошёл с ума, либо… он прав. И в эту секунду я не могу решить, что из этого хуже.

— Моё… моё имя Зефира. Зефира из Силь. — На последнем слове мой голос перехватывает. — У меня есть отец и брат. У меня была мать. Она погибла от рук людей… пиратов. Они пронзили её копьем при первой же встрече.

— Неужели? — легкомысленно роняет он, продолжая выслеживать меня, как хищник. — Или это был кто-то, замаскированный под пирата? Неужели твой отец видел что-то большее, чем просто финал гибели твоей матери? Мы вечны, дорогая моя. Мы всегда переплетены.

Нет. Грёбаное нет. Богиня, меня сейчас вырвет. Но от этой мысли становится только хуже. Я не могу быть… я не Вила.

— У меня есть воспоминания. У меня есть детство. Я… я провела восемь лет, увядая в твоём замке. — Где он наказывал меня. Каждый божий день. Где он никогда не отпускал меня, где он причинял мне боль, где он запирал меня в темноте и упивался моими криками. Незваный балет теней снова прокручивается в моей голове: то, как Мортем пытал Вилу, пока она не взорвалась.

— Ты всегда так делаешь. — Когда моя спина упирается в статую Вилы, он перехватывает мою руку, прижимаясь к ней губами. — Я всегда нахожу тебя, как бы тебя ни звали — Вила, Серафина или Зефира. Мы предназначены друг другу судьбой.

Я пытаюсь, но не могу вырвать руку.

Если всё это правда — что определённо не так, — то эта мысль мало утешает. Воскресать после каждой смерти только для того, чтобы страдать ещё сильнее, чтобы тебя снова, и снова, и снова пытали те же самые жестокие руки. Целые жизни, полные насилия. Целые жизни безнадёжных скитаний. Никто не заслуживает такого. Никто. Мне наконец удаётся выдернуть руку из его хватки.

— И всё это ради того, чтобы наказать женщину за… за то, что она тебя не любила?

— Поначалу. — Мортем наклоняет голову, словно искренне обдумывает мой вопрос. — В самом начале, когда мы были божествами, всё дело было в твоих непостоянных чувствах. В том, как ты могла смотреть на меня с теплом в один день и с ледяным презрением в другой. В том, как ты заменяла меня меньшими мужчинами и женщинами. Смертными. — Его губа кривится, когда он добавляет: — Ты жила этим, пожирая жизнь и любовь, как изголодавшаяся женщина. Почему ты не могла понять, что я… я любил тебя, Вила? — Без предупреждения его рука вскидывается, хватая меня за волосы, и он с грубой силой наматывает их на кулак, притягивая меня к себе. — Я бы отдал тебе всё.

Я скалю зубы, не в силах пошевелиться:

— Ты ненормальный.

Низкий, опасный рокот вырывается из его груди.

— Я люблю тебя даже сейчас, и всё равно этого мало. Ты заманила меня сюда, в этот самый храм, понимаешь? Ты обещала выйти за меня замуж на вечность, но сама вырезала моё грёбаное сердце. — Если это вообще возможно, его хватка на моих волосах становится ещё крепче, едва не сдирая кожу с черепа, но я отказываюсь кричать. Челюсти сжимаются от напряжения так, что готовы треснуть. — Ты прокляла его, спрятав там, где только ты могла его найти. Коснуться его. Использовать его.

В моей голове набатом