Читать книгу - "Порочное море - Джордан Стефани Грей"

И у меня ничего не осталось.

Магия колдуна отпустила меня, освобождая тело и рот, и я ощутила вкус ненависти на языке. Панику, агонию и ужас, которые я испытывала на протяжении восьми грёбаных лет.

— Джасин мёртв. Это то, что ты хочешь от меня услышать?! Я любила его, и я убила его. Я убила его, чтобы сбежать от тебя! — Мой голос сорвался от стыда. Вины. Я презирала себя. Я ненавидела себя так долго. Но колдуна я всё ещё ненавидела сильнее. — Так какое отношение всё это имеет к сердцу Мортема? — прохрипела я, отказываясь плакать, пока колдун безжалостно сжимал мои щеки. — Забери его сам. Возьми его. Убей нас. Заканчивай эту грёбаную клоунаду, пока ты не уморил нас со скуки до самых Бездн. Я знаю, что совершила. Я этим жила. Мне не нужен твой грёбаный урок истории о твоих дебильных играх.

— Хватит прикидываться идиоткой. Посмотри вокруг, жена, — прорычал колдун. Его глаза блеснули неприкрытой злобой. — Я бы забрал сердце, если бы мог. Я бы не оставил его гнить здесь на пятьсот грёбаных лет, если бы имел возможность украсть его сам.

Я закипала ещё сильнее, лишённая страха. Что ещё он мог мне сделать? Что ещё во мне осталось сломать?

— Ты ведь должен быть самым могущественным…

— Сила — ничто, если она скована ограничениями! — Он с силой оттолкнул меня, отходя прочь к сундуку. Он кружил вокруг него на расстоянии, словно что-то не пускало его подойти ближе. — Пошевели мозгами. Оно было погребено в моей впадине. Я правил бок о бок с ним веками. Я проклят и никогда больше не смогу ступить на сушу. Неужели ты действительно не видишь общую картину, даже когда краска стекает прямо перед твоими глазами? — Он уставился на меня, удерживая мой взгляд в плену своего порочного умысла. — Открой мой сундук, Зефира. Отдай мне моё сердце.

Открой… мой…

Нет. Нет, нет, нет.

Я сделала шаг назад, спотыкаясь.

Моё сердце. Моё сердце. Моё сердце. Как ядовитая колыбельная, эти два слова закружились в моём черепе, пока я не лишилась способности думать или слышать что-либо ещё. Моё сердце.

Моё. Сердце.

Я осмотрела комнату в поисках украденных мозаичных плиток, хоть какого-то намёка, но они исчезли. Всё, что осталось — статуя бога смерти. Два крыла раскинулись из камня, отбрасывая насмешливую тень позади колдуна. Словно у него… словно у него тоже были крылья.

Нет. Это неправда. Он лжёт. Я затрясла головой, будто это был мираж и я могла прогнать эту сцену, просто моргнув.

— Ты не можешь быть… ты не…

— Мортем, — прохрипел Арион, наконец переведя взгляд на колдуна. Он рванулся вперёд, используя остатки сил, чтобы метнуть кинжал. Но он был слишком слаб. Оружие лишь скользнуло по плечу колдуна, едва поцарапав бронзовую кожу. Крошечный порез затянулся мгновенно.

— Это невозможно.

— Разве? Я — повелитель смерти. Я самый могущественный бессмертный в мире. Кем ещё я мог быть? — Колдун — Мортем — рассмеялся, прежде чем наклониться и подобрать кинжал с пола храма. Он протянул его мне рукоятью вперёд. — Хочешь попробовать?

Я свирепо смотрю на клинок. На него самого, от его бронзовых волос до божественно красивого лица и нашей крови у его ног. Сжимающий внутренности ужас ползёт по моему позвоночнику, когда правда наконец грозит окончательно раздавить меня. Мортем. Человек, который пытал меня, манипулировал мной, издевался надо мной, был вовсе не человеком — не русалом и не колдуном, — а тем самым кошмаром, который преследует сны каждого мерроу. Враг нашего народа. Погибель мира на этой земле.

Мортем.

Бог Смерти.

В его бронзовых глазах вспыхивает предвкушение удовольствия от того, что он прочёл на моём лице.

— Соскучилась по мне, моя возлюбленная?

Я выхватываю кинжал из его рук прежде, чем он успевает заметить, как сильно они дрожат, и шагаю в сторону, заслоняя собой Ариона. Арион. Его лёгкие клокочут, когда он делает свои последние вдохи, а я… я не знаю, как ему помочь. Я не знаю, что делать. Мои пальцы мёртвой хваткой впиваются в рукоять кинжала — потому что я ничего не могу сделать. Мортем победил. Снова. И всё же…

— Я бы перерезала тебе горло, если бы это действительно могло причинить тебе боль.

Он прижимает руку к сердцу в напускной муке:

— Ты причиняешь мне боль, жена.

И его голос, когда он произносит это последнее слово — жена, — звучит странно интимно, почти многозначительно, словно нас двоих связывает какая-то великая, коварная тайна. Но тайн больше не осталось. Он раскрыл всё, забрал всё, оставив после себя пять пустых оболочек. Оставив меня ни с чем. У меня ничего нет. Я ничто. Из-за него.

— Значит, ты потерял своё сердце… Вила вырезала его из твоей груди, прокляла тебя на жизнь в море, а ты убил её. Не повезло, бывает, но какое отношение всё это имеет ко мне?! В чём был смысл всей этой… этой херни? Ты тратишь вечность на то, чтобы играть в игры с смертными? Ты… ты больной на всю свою грёбаную голову. — Боль. Страдания. Мучения. Логика подсказывает, что такова его природа. Он — бог человечества, бог смерти, но почему именно я? Почему это жуткое, всемогущее божество выбрало мишенью для своих истязаний меня? Чувство надвигающейся катастрофы скручивается всё туже, пока я смотрю на него. Пока он смотрит на меня.

Я упускаю что-то важное. Слишком сосредоточившись на переднем плане, чтобы разглядеть масштабную картину. А масштабная картина определённо была — я вижу её отголоски в торжестве, сквозившем в золотом взгляде Мортема. Словно прочтя мои мысли, он скалится:

— Хочешь, я напомню тебе?

Прежде чем я успею ответить, он взмахивает рукой, и тени на стенах храма приходят в движение. Они начинают сплетаться в изящные силуэты, подбираясь ближе и кружась вокруг Гавриала, вокруг Амайи и Веспер, пока наконец не замыкают кольцо вокруг Мортема и меня. Они кажутся смутно знакомыми. Крылатый мужчина и русалка. Мортем и Вила. Я узнаю эту историю на уровне инстинктов; вот он заключает её в свои объятия и целует. Она вырывается из его хватки и спасается бегством. Когда он пускается в погоню, волоски на моей шее встают дыбом, и я завороженно наблюдаю за тем, как он настигает её, обнимает, но фигура Вилы вдруг сжимается, темнеет, уходя в себя, пока окончательно не взрывается изнутри.

Голос Мортема звучит мягко, когда он заговаривает снова:

— Люди и мерроу — смертные — рассказывают историю о боге и богине, которые любили друг