Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Крыша провисла под мхом, но не обрушилась. Дверь — закрытая, но не запертая. Окно — то самое, с видом на небо — целое, чистое, без единой трещины.

Как будто кто-то прибирался. Каждый день. Тысячу лет.

Я подошла к двери. Положила руку на ручку. Ручка была тёплой. Как обложка.

Открыла.

Внутри — пусто. Одна комната. Деревянный пол — тёплый, гладкий, немного скрипучий (он так и писал: «немного скрипучий»). Стол у окна. Два стула. Полки с книгами — три тысячи книг, он не преувеличивал. Камин — холодный, но чистый, без золы, без пыли. Кровать в углу — узкая, человеческая, с покрывалом, цвет которого я не смогла определить: когда-то, наверное, синим, а теперь — просто тёмным.

И пыль. Нет, не пыль. Отсутствие пыли. Тысяча лет — и ни пылинки. Магия? Любовь? Безумие?

Всё вместе, наверное.

Я вошла. Ступила на деревянный пол. Он скрипнул — тепло, уютно, как «привет». Я прошла к окну. Посмотрела на небо — близкое, огромное, розово-золотое от утреннего света.

Положила книгу на стол.

И книга — вздохнула. Обложка поднялась и опустилась, как грудная клетка. Как вздох. Как первый вдох после тысячи лет сна.

Но его здесь не было. Не в доме. Дом — для меня. Он — в другом месте.

Я знала, где. Знала, потому что книга знала. Потому что чешуя тянула — вниз, под холм, под землю, под корни деревьев. Туда, где скала была самой толстой. Туда, где тишина была самой глубокой. Туда, где дракон — спал.

Я вышла из дома. Обошла холм. И нашла — вход.

Не пещеру. Нет. Трещину в скале — узкую, как дверной проём, ровную, как будто вырезанную лезвием. За трещиной — темнота. Тёплая. Дышащая.

Я вошла.

Глава 10. Тот, кто спит

Темнота пахла грозой. Той самой — библиотечной, тёплой, горьковатой. Или нет — не библиотечной. Его. Это был его запах. И библиотека пахла им, потому что его книга лежала там веками, и его чешуя была обложкой, и его тепло просачивалось в пыль и дерево и камень.

Я шла по проходу. Узкому, ровному, уходящему вниз. Стены — гладкие, тёплые, поблёскивающие в темноте тусклым сине-серебристым свечением. Как чешуя Тихих Сумерек. Как его чешуя.

Книга в моих руках светилась — тёмно-золотым, ровным, уверенным светом. Хватало, чтобы видеть шаг впереди. Я шла осторожно, касаясь стены плечом, и стена отзывалась на моё прикосновение — не физически, а ощутимо. Теплела. Как будто просыпалась от моего тепла.

Проход становился шире. Потолок поднимался. Стены раздвигались. И свечение — усиливалось. Уже не тусклое — мерцающее, живое, пульсирующее, как маяк, как сердцебиение, как дыхание.

И тогда — я вошла.

Пещера. Нет — храм. Нет — оба слова были неправильные, потому что это место не было ни тем, ни другим. Это было — его. Его место. Его сон. Его вечность.

Огромное пространство — купол, вырезанный в скале, с потолком так высоко, что он терялся в темноте. Стены — покрытые кристаллами, синими и серебристыми, которые мерцали, как звёзды, и от этого казалось, что ты стоишь внутри ночного неба. Пол — гладкий, тёплый, чистый. И в центре — он.

Вейрен.

Дракон.

Он был огромен. Не в том смысле, как бывают огромны здания или горы — в другом. В том, в каком бывает огромно море, или небо, или тишина. Он занимал почти всё пространство пещеры — свернувшийся кольцом, с хвостом, обвивающим тело, с крыльями, сложенными вдоль боков. Его чешуя — тёмно-синяя, почти чёрная, с серебристыми прожилками — мерцала в такт кристаллам на стенах. Или кристаллы мерцали в такт его чешуе. Я не могла понять, кто задавал ритм.

Он был неподвижен. Абсолютно. Совершенно. Ни дыхания, ни движения, ни единого шевеления — как статуя, как скульптура, как произведение искусства из чешуи и камня. Серый сон. Мастер Рувен говорил — тело становится почти камнем. И вот оно — камень. Живой камень. Камень, который ждёт.

Я стояла и смотрела. И не могла дышать. Не потому что воздух кончился — потому что он был слишком красивым. Не «красивым» в человеческом смысле — не симметричный, не элегантный, не изящный. Красивым — как ночь. Как шторм. Как что-то, что больше тебя, сильнее тебя, древнее тебя, и ты стоишь перед ним, и тебя наполняет — не страх. Благоговение. Если у благоговения есть вкус — оно на вкус как слёзы.

Я подошла ближе. Шаг. Ещё шаг. Мои ботинки — мягкие, городские, для каменных полов — бесшумно касались гладкого пола. Книга в руках пульсировала так сильно, что руки тряслись.

Я стояла рядом с его головой. Его морда — если так можно назвать эту величественную, идеальную, невозможную скульптуру из чешуи и кости — лежала на полу, повёрнутая чуть набок. Глаза закрыты. Ноздри — неподвижны. Ни единого признака жизни.

Кроме тепла.

Тепло шло от него волнами — мягкими, медленными, тяжёлыми. Как прибой. Как пульс земли. Я ощущала его кожей — даже сквозь плащ, сквозь одежду, сквозь всё. Он был тёплым. Живым. Спящим.

Ждущим.

Я опустилась на колени. Рядом с его мордой. Так близко, что могла коснуться — протянуть руку и коснуться чешуи.

И я протянула.

Моя рука — маленькая, человеческая, с чернильным пятном на указательном пальце (профессиональная деформация) — легла на его чешую. На щёку. Если у драконов есть щёки — на то место, где у человека была бы щека.

Чешуя была тёплой.

И живой.

И я почувствовала — как при первом прикосновении к книге, только в тысячу раз сильнее — как что-то расцвело. Не на бумаге. Внутри меня. Внутри него. Между нами. Как будто семя, посаженное тысячу шестьсот лет назад — имя на рёбрах, обещание на кости — наконец дало росток.

Связь аэль.

Вот какая она.

Не цепь. Не клетка. Не обязательство. Мост. Нежный, тонкий, трепещущий мост между двумя существами, которые наконец оказались достаточно близко, чтобы мост мог соединить. Я чувствовала его — не его тело, не его мысли, а его. Суть. Ядро. То, что оставалось, когда убираешь всё остальное: чешую, магию, столетия, ожидание. То, что было — просто им.

И он чувствовал меня. Я знала это — не верила, не надеялась, знала. Потому что связь аэль — не односторонняя. Она — мост. А мосты ведут в обе стороны.

Под моей ладонью чешуя — дрогнула.

Я не убрала руку. Не отшатнулась. Не заплакала (хотя