Читать книгу - "Порочное море - Джордан Стефани Грей"

что на неё почти больно смотреть, — но я не могу заставить себя отвести взгляд. Не сейчас. Не тогда, когда у нас осталось так мало времени. И я… кажется, я тоже это чувствую. Надежду. Это толчок в животе, покалывание в пальцах. Ощущение нереальности происходящего, похожее на полёт. Потому что мы здесь. Вместе. Чернокнижник и русалка, наши руки переплетены точно так же, как у тех, на фресках, на самом дне моря. Они ведь тоже жили вместе, и, если мы с Зефирой выберемся отсюда живыми — надежда взмывает высоко, ярко, так близко, что я почти могу коснуться её, — все эти гипотетические варианты будущего могут стать нашими.

Однако эта надежда слегка пошатывается, когда я поднимаю взгляд на статую Вилы.

— Если статуя Мортема стоит прямо рядом со статуей Вилы, — произносит Веспер, озвучивая мои собственные мысли, — значит, люди и мерроу действительно сосуществовали. Верно? — Она вопросительно смотрит на Гавриала.

При этих словах он расправляет плечи, с удивлением глядя на неё:

— Я бы предположил, что так, сирена. Свидетельство присутствия Мортема рядом с… Вилой, ты так её назвала? — это неопровержимое доказательство.

Вила.

Веспер закатывает глаза, но на этот раз в её жесте нет ни капли злобы. Даже Амайя сейчас улыбается. И пусть она молчит, её глаза сканируют каждый дюйм комнаты, словно пытаясь запечатлеть его в памяти. В следующее мгновение она с сухим треском раскрывает мешковину и направляется к подножию Вилы. Привычными, отточенными движениями она сгребает монеты в свой мешок, после чего забирает и жемчуг.

Веспер кривится, глядя в спину принцессе:

— Одно дело город, но теперь ты грабишь храм?

— Ты думаешь, я здесь ради экскурсии? — Амайя хмыкает, переключаясь на стол Мортема и сгребая монеты оттуда. — Я здесь ради сокровищ. И прямо сейчас я вижу горы добра, которое только и ждёт, чтобы его забрали. Не похоже, чтобы кто-то собирался по нему скучать.

Я перевожу взгляд на Зефиру, ожидая, что она осадит Амайю, но она, кажется, её даже не слышит. Вместо этого она пристально, до прищура, всматривается в фреску за спиной Вилы.

— Что там? — шепчу я ей на ухо. — Что не так?

Её взгляд замер на самой крайней плитке справа. На двух фигурах, выписанных светлыми, изящными тонами, — русалке и крылатом мужчине. На головах у обоих сплетённые лавровые и коралловые венцы; они тянутся друг к другу для поцелуя, пока крошечные, размером с булавочный укол толпы собираются у их ног, осыпая их лепестками. На следующей плитке видно, как русалка пытается отстраниться, но крылатый мужчина крепко держит её за талию. На её коже проступают фиолетовые синяки. Третья плитка показывает её скользкий побег, а четвертая изображает крылатого мужчину, летящего за ней, преследующего её.

Их там десятки — десятки плиток. Каждая из них подчёркивает, на что готов был пойти этот мужчина, чтобы найти её, выследить, удержать. Я тяжело сглатываю, не в силах выносить это зрелище. И так же не в силах отвернуться. Зефира трет запястья — прямо поверх своих шрамов, — судя по всему, даже не осознавая, что делает. Её лицо бледное. Осунувшееся.

В конце концов русалка возвращается. Крылатый мужчина присоединяется к ней… здесь. Я оглядываюсь по сторонам, узнавая окружение. В этом самом храме, где задний план залит светящимся серебряным светом, пока монеты сыплются через край нарисованных жертвенных столов, а розовые лепестки затапливают пол розовой рекой. На этот раз на ней вуаль, а он надевает кольцо ей на палец. Они целуются.

Пока она не достает нож. Мой желудок падает куда-то вниз.

Пока она не вырезает его сердце.

Зефира подходит ближе, рассматривая, как душа крылатого мужчины — Мортема, осознаю я с тошнотворным потрясением, — покидает его тело смутной тенью, изгнанная в Бездны, прежде чем русалка швыряет его сердце в иссиня-чёрную расщелину в полу. Она разворачивается, словно дело сделано. Словно миссия выполнена. Но она не замечает, что его тело всё ещё позади неё; она не понимает, что он не мёртв. Слёзы текут из её бирюзовых глаз, когда он перерезает ей горло.

Последняя плитка испачкана настоящей кровью.

Багровый отпечаток ладони. А под ним та же красная краска вывела слова: БЕГИТЕ, ПОКА МОЖЕТЕ. БОГ ЗОЛ, И МЫ ОБРЕЧЕНЫ. ВИЛА НЕ СМОЖЕТ СПАСТИ НАС. НИКТО НЕ СМОЖЕТ.

Зефира отшатывается, тоже прочитав эти строки, её ресницы часто вздрагивают. И…

Чёрт. Чёрт.

Вила.

Вила, богиня мерроу. Вила, героиня сказок Зефиры. Не русалка и не демоническая соблазнительница. И уж точно не «пустое место», как утверждал Старейшина Бранч.

Тошнота в моём желудке перерастает в глухую ярость. Чернокнижники ошибались. Мортия ошибается. Если верить этим плиткам, Мортем жестоко убил чёртову богиню. Я делаю шаг назад, натыкаясь на один из столов. Позолоченная устрица падает на пол. Стучит. Зефира резко оборачивается на звук. Её губы кривятся в горькой улыбке.

— Я же говорила тебе, чернокнижник.

Что я могу на это сказать? Всё — абсолютно всё, чему учила Мортия, оказалось ложью. Мортем не был обманут. Мортем не был жертвой. У Мортема была равная ему половина, богиня, которая лишила его бессмертия, потому что — если верить этим плиткам — он сошёл с ума от собственной власти.

Чего ещё мы не понимаем в нашей собственной истории?

Что ещё произошло с мерроу?

— Об этом нет никаких записей. Нигде, — тихо произносит Гавриал, ведя пальцем по контурам мозаики. — Не существует никакой богини моря.

Веспер прочищает горло:

— Вила была Богиней Жизни, Любви и Моря.

Зефира кивает, её горькая улыбка сменяется глубокой печалью:

— А что они должны были сказать гражданам? «Наш собственный бог — чудовище, и мы обречены»? Не самый вдохновляющий лозунг в лучшие времена, а уж тем более, когда бедняки голодают, а их крыши рушатся. Мортии нужно было во что-то верить. Им нужно верить, что они на стороне победителей, сражаются за высшую цель, за добро и справедливость, иначе… ради чего были все эти слёзы и страдания?

Я тяжело сглатываю при этих словах. Вспоминаю сотни, тысячи раз, когда слушал, как мой отец молился в своей комнате глубокой ночью, когда весь дом уже спал.

«Мортем, будь милостив. Молю тебя, сжалься над моим ребёнком. Не позволяй моему отражению проецировать на него те же грехи. Сохрани его. Накорми его. Убереги от беды. Не дай мне погубить его. Пожалуйста. Сжалься, Мортем».

Это воспоминание преследует меня здесь, пока я смотрю на фреску заброшенной утопии, а кровавые потёки на стенах кричат об ужасе того, что здесь развернулось.

Бог зол.

И мы обречены.

Желчь обжигает язык. Ощущение чего-то