Читать книгу - "Пышка для главврача - Эвелин Найт"

После той ночи всё изменилось.

Нет, мы не начали держаться за ручки в коридорах больницы и целоваться на виду у медсестёр. Мы вообще очень старательно делали вид, что ничего не происходит. Но получалось, честно говоря, так себе. Потому что когда двое людей, которые безумно хотят друг друга, работают в одном здании, скрывать это практически невозможно. Искры летели во все стороны.

Это началось как-то само собой. Он заходил в ординаторскую, когда там была только я, закрывал дверь на щеколду — у него был ключ от всех кабинетов, всё-таки главврач — и просто подходил. Без слов. Брал моё лицо в ладони и целовал так, что у меня подкашивались колени и выпадали из рук все истории болезни. Его губы были требовательными и мягкими одновременно, язык проникал глубоко, а руки уже блуждали по моему телу под халатом.

Или я забегала к нему в кабинет под предлогом «подписать историю болезни» и задерживалась на полчаса. Сначала мы правда пытались говорить о работе — честное слово, пытались. Но через пять минут я уже сидела на краю его стола, а он стоял между моих разведённых коленей и целовал меня, пока мы оба не начинали задыхаться.

— Ты понимаешь, что у меня через десять минут обход? — шептала я, пока его губы скользили по моей шее, а пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы блузки.

— Отменяется, — бормотал он, не отрываясь от моего плеча.

— Ты главврач, ты не можешь просто отменить обход!

— Могу. Я главврач. Скажу, что задержался на совещании.

— Ты невозможный.

— Зато ты меня всё равно хочешь.

И он был прав. Я хотела его постоянно, каждую минуту. Это было как наваждение, как зависимость, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что думаю о нём во время осмотра пациентов, во время планёрок, во время ночных дежурств. Его лицо стояло у меня перед глазами, его голос звучал в ушах, его запах преследовал меня повсюду.

Обеденные перерывы стали моим персональным адом и раем одновременно. Он заказывал еду в кабинет — якобы для рабочего совещания, — и мы ели, сидя на его диване, касаясь друг друга коленями. А потом еда забывалась, и начиналось другое. Его руки везде, мои стоны в его ладонь, его горячий шёпот: «Тише, тише… за дверью люди ходят».

Однажды он просто встал передо мной на колени, пока я сидела на диване с недоеденным сэндвичем в одной руке. Я даже не успела ничего понять. Он задрал моё платье, стянул трусики — резко, нетерпеливо — и прижался ртом к самому чувствительному месту. Я выронила сэндвич. Буквально выронила, и он упал на дорогой ковёр главврача, оставляя масляное пятно.

— Артём! Дверь не заперта!

— Заперта. Я запер, когда вошёл.

— Сэндвич упал!

— К чёрту сэндвич. Я хочу тебя.

Его язык творил невероятные вещи — он знал, где надавить, где обвести, где втянуть в рот. Он изучал меня, как изучают сложную операцию: тщательно, методично, запоминая каждую реакцию. Мои пальцы впивались в диванные подушки, голова откинулась на спинку, из горла вырывались сдавленные стоны. Я кусала губы до боли, чтобы не закричать, потому что за дверью действительно ходили люди — медсёстры, врачи, пациенты.

— Не сдерживайся, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать, как тебе хорошо.

— Там… люди…

— Плевать. Кусай меня, если хочешь.

Он снова прижался ртом, и на этот раз его язык двигался быстрее, настойчивее, а два пальца вошли в меня глубоко и загнулись, находя ту самую точку. Я вцепилась зубами в собственное запястье и кончила — сильно, пульсирующе, с его именем на губах, которое так и не сорвалось в полноценный крик только потому, что я прокусила себе руку.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, когда он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Абсолютно сумасшедший. У тебя нет инстинкта самосохранения.

— Зато ты довольна. Доедай сэндвич. Или что от него осталось.

Я посмотрела на ковёр. Сэндвич лежал маслом вниз. Масляное пятно расползалось по дорогой ткани.

— Там пятно.

— У меня есть ещё ковры. Иди сюда.

Он сел на диван, притянул меня к себе и просто обнял. Мы сидели так несколько минут — я на его коленях, растрёпанная, раскрасневшаяся, с задранным платьем и без трусиков. Он — с влажными от меня губами и совершенно безумными глазами.

— Знаешь, — сказал он тихо, поглаживая моё бедро, — я ведь раньше никогда таким не был.

— Каким?

— Таким… одержимым. Я всегда был карьеристом. Работа, операции, конференции. Женщины — постольку-поскольку. А тут я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Это пугает.

— Меня тоже, — призналась я. — Я вообще не планировала влюбляться.

— Влюбляться? — он приподнял бровь, и в его глазах зажёгся опасный, тёплый огонёк. — Ты сказала «влюбляться»?

— Оговорилась.

— Нет, не оговорилась. Ты сказала «влюбляться». Это прогресс, Кира Александровна.

— Заткнись, Волков.

— Поцелуй меня, и заткнусь.

Я поцеловала. И он действительно заткнулся — на несколько минут.

В тот же вечер он позвонил мне после работы. Я как раз выходила из душа, замотанная в полотенце, и думала, что приготовить на ужин.

— Я заеду за тобой в семь, — сказал он без предисловий.

— В смысле — заедешь? Куда?

— В ресторан. Надень что-нибудь красивое. То синее платье, которое было на банкете. Мы идём на свидание.

— На свидание? — я чуть не выронила телефон. — Ты и я? Как обычные люди? Без халатов, без больницы, без субординации?

— Как обычная пара, Кира. Ты и я. Я заказал столик в итальянском ресторане на набережной. Скажешь «нет» — я всё равно приеду и буду ждать у подъезда.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Так ты наденешь платье?

Я надела. Конечно, надела. И провела перед зеркалом на полчаса больше обычного. Распустила волосы — пусть вьются, как хотят. Накрасила ресницы. Подвела глаза тонкой стрелкой. На губы — прозрачный блеск с лёгким ванильным ароматом. Посмотрела в зеркало и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не криво, не скептически —