Читать книгу - "Мертвый принц - Лизетт Маршалл"

В нашей близости к горе Гарно? В надвигающемся столкновении и возможности провала?

Я прикусила язык, сдерживая первый, куда менее приятный ответ, и вместо этого ровно сказала:

— Как пожелаешь.

Похоже, это его слегка удивило.

Не сказав больше ни слова, я направилась к тёмному входу в пещеру, загнала внутрь лошадей и оставила Дурлейну расседлать их, пока сама осматривалась. Лучше не оставлять слишком заметных рун на полу, люди обычно реагируют на них неприятно, а мне не хотелось, чтобы из-за моей магии у невинных возникли проблемы. Зато зазубренные, неровные стены были идеальны; я могла без труда спрятать свои царапины в тенях.

Альгиз, совило, каунан. Альгиз, ансуз. Защиты, чтобы свет огня и звук наших голосов не распространялись наружу. Я замешкалась, затем выцарапала на грубом камне третье заклинание, тот же щит, что мы видели на стоячих камнях вокруг Дома Рассвета. Ничего не видно тем, кто не ожидает что-либо увидеть; если Беллок въедет на пляж через пять минут, не рассчитывая найти здесь пещеру, я надеялась, что он вообще не заметит вход.

Снова вложив Вуньо в ножны, я обернулась и увидела, что лошади уже расседланы, наши сумки разобраны, а на песчаном каменном полу горит небольшой огонь — без всякого топлива.

Дурлейн сидел, прислонившись к стене рядом с пламенем, и свет ложился на его лицо, как на лезвие ножа: черты его были бледны, неподвижны и холодно точны, словно высеченные не из человеческой плоти, а из тени и стекла. Ни улыбок теперь. Ни тонкого, искусного соблазнения.

Либо вопрос его сожаления был решён не в нашу пользу, либо это была простая тревога — ещё одна ночь перед тем, как мы достигнем цели, ещё одна ночь перед тем, как сможем выполнить первую часть нашей сделки.

— Нам, наверное, стоит придумать стратегию, — сказала я, пытаясь убедить себя, что второе объяснение куда вероятнее. — На завтра.

Его челюсть напряглась.

Но всё, что он сказал, не отрывая взгляда от пламени:

— Я прекрасно это понимаю, благодарю.

Чёрт бы побрал всё на свете.

— Что не так?

— Ничего. — Он выдохнул это слово так, словно сам вопрос был оскорблением — колючки и терновник вплетались в жёсткую линию его плеч, в твёрдую линию его рта. — Это называется мышлением. Если тебе это понятие незнакомо…

— Да иди ты, — перебила я, громче, чем следовало. — Если бы ты думал, ты бы знал, что не проведёшь меня своими обычными ухмылками. Что случилось?

Повисла одна доля ледяной тишины.

Она скользнула по моему позвоночнику, как капля талой воды, единственная, мучительно медленная дрожь, в которой содержалось всё, что я не могла вынести услышать от него. Что ему не стоило и пальцем меня касаться. Что это была лишь постыдная ошибка. Что всё прошлой ночью было для него позором.

А затем — встретив мой взгляд с пустой, царственной отстранённостью — он коротко сказал:

— Нервы.

Лжец.

— Правда, — сказала я, стараясь удержать голос ровным. Это не было облегчением, то внезапное ослабление внутри. Он был слишком закрыт для облегчения… но он мог в тот момент ударить меня прямо в сердце, и он это знал, и не сделал этого. Это ведь что-то значит, правда? — Хочешь, я приставлю нож к твоему горлу, чтобы тебя развеселить?

Его челюсть дёрнулась.

— Трага, не надо.

— Не надо — что?

— Делать вид, будто мы… — раздражённый взмах рукой. — Это. Дружелюбны.

— Дружелюбны? — мой голос сорвался. — Дружелюбны? Мы вчера были в полшаге от того, чтобы переспать! Ты сказал мне, что ты…

— Да, — резко бросил он, — и, очевидно, это была ужасная идея, так что давай не будем на этом зацикливаться, хорошо? Нам нужна стратегия, как ты так любезно напомнила. Предлагаю сосредоточиться на этом.

Ужасная идея.

Вот и всё.

Это было ужасной идеей. Хотя не ощущалось так и, очевидно, для него тоже нет: ни когда он целовал меня, ни когда говорил, что хочет меня, ни когда держал меня ночью. Даже сегодня утром в нём чувствовалась скорее неохота, а не это ядовитое отталкивание… так что же, чёрт возьми, произошло за эти несколько часов между?

— Почему? — хрипло спросила я.

Он сжал губы в тонкую линию.

— Прошу прощения?

— Что в этом было такого ужасного? — я неопределённо махнула в сторону свёрнутых одеял рядом с ним. — Я не припоминаю, чтобы тебе это не нравилось…

— Практичность, — отрезал он, и тёмный глаз сверкнул. — Для начала, это, похоже, полностью сбило тебя с толку относительно ситуации.

— Меня? Ты хочешь сказать, что это я…

— Ты даже не решила, что делать со своим Ларком. — При этом имени вернулась та самая презрительная усмешка, и на этот раз она казалась направленной на меня — не на Аранка с его титулами и не на человека, известного при жизни как Лейф Эстридсон. — Ты не думала, что, возможно, это стоило бы уладить в первую очередь, прежде чем ты…

— Я уже знаю, — сказала я.

Он оборвал себя на полуслове.

— Мне он не нужен. — Было странно произносить эти слова вслух и почти ничего не чувствовать — необратимое заявление, но без боли, дверь, которую я с облегчением захлопывала за собой. — Честно говоря, мне только легче от того, что его кровь больше не висит у меня на шее, и ещё лучше — не слышать его голос в своей голове постоянно. Так что если это единственная причина, по которой ты так изводишься из-за моей запятнанной чести, советую тебе слезть со своего чёртова пьедестала и снова начать делать то, что тебе, чёрт возьми, хочется.

На одно короткое, вспыхнувшее мгновение в его глазах не было ничего, кроме пустоты.

Это был взгляд человека, которого ударили под дых, тот вечный, бездыханный миг, когда боль ещё не настигла и последствия ещё не обрушились — один удар сердца, в котором мне показалось, что он может сломаться, может отвести взгляд, может привалиться к этой шершавой каменной стене и сказать мне, что на самом деле его гложет.

Всего мгновение.

А потом его губы изогнулись — и вовсе не в улыбке.

— Поразительно удобно, не так ли? — Его голос был тихим, каждое слово уложено с той же аккуратностью, с какой нож кладут на стол. — Что ты, якобы, приняла это решение несколько дней назад, именно в тот момент, когда тебе так не терпится трахнуть кого-то другого?

Я уставилась на него.

Уставилась на эти жестокие губы, которые прошлой ночью лишали меня всякого рассудка своими поцелуями, на эти чувственные губы, словно созданные резать, а не утешать, — и больше не слышала ничего,