Читать книгу - "Идеальный отец - Alexis Hall"

об угоне, если у человека были разумные основания полагать, что согласие было получено.

– Да, но… – Я потер глаза. Спал я едва ли вообще, да и то на диване. – Разве нельзя было просто сказать, что мы не хотим выдвигать обвинения или что-то в этом роде?

– В американском сериале – да. В реальной Британии – нет.

Я застонал.

– Это будет одна из тех ситуаций, когда оказывается, что штука-которую-я-всю-жизнь-считал-реальной-на-самом-деле-не-существует, да?

– Да. С сожалением сообщаю, что данная штука действительно не существует. В этой стране частные лица не выдвигают уголовных обвинений. Это делает Корона. Строго говоря, даже если бы Джас украла нашу машину, преступление было бы совершено не против нас, а против короля.

– Подожди, – возмутился я. – Это машина, а не лебедь.

– Это закон короля.

– Но машина-то наша.

– Мы еще сделаем из тебя республиканца, Люсьен.

– И вообще, – добавила Джас с легкой, почти символической долей сарказма, – я ее не украла. Я взяла ее, имея разумные основания считать, что получила разрешение.

– Ой, – сказал я тем самым голосом, которым говорят родители. – Только не…

– Не что? – спросила Джас.

– Не знаю. Но не это.

Хотя было темно и я сидел к ней спиной, я буквально почувствовал, как она закатила глаза.

– О, теперь я чувствую себя в полной безопасности и окончательно перевоспиталась благодаря этим четко обозначенным границам.

И Оливер, этот чертов предатель, рассмеялся.

– Послушайте. – Редко случалось, чтобы самым взрослым человеком в комнате оказывался я, даже если комната представляла собой автомобиль средних размеров. Но сейчас был именно такой случай. – Если вы оба немного спуститесь с криминальных высот, не кажется ли вам, что все это может здорово испортить ситуацию с приемной семьей? Вряд ли нас хорошо характеризует тот факт, что мы, по сути, поощрили собственного ребенка среди ночи угнать нашу машину.

– Безусловно, ситуация далека от идеальной, – признал Оливер.

За последние пару дней моему сердцу и так досталось. Поэтому оно попыталось тревожно забиться, не справилось и просто жалобно трепыхнулось.

– Насколько далека? В смысле, «вы были плохими родителями, больше так не делайте»? Или «мы больше не доверим вам ни детей, ни транспортные средства»?

– Честно говоря, возможны оба варианта.

С заднего сиденья донеслось короткое взрывное: «Ха!»

А когда я обернулся, Джас сказала:

– Я так и знала. Вы просто пытаетесь от меня избавиться.

Я заметил, как руки Оливера напряглись на руле.

– Джас, – сказал он. – Мне искренне жаль, что я сказал, будто мы отправим тебя в другое место, если твое поведение не изменится. Но…

Я почти слышал, как он ищет менее оливеровский способ выразить мысль. В итоге, видимо, решил, что лучше все-таки остаться Оливером. Главное – правильной его версией.

– …ты умная молодая женщина и разбираешься в этой системе лучше, чем мы с Люсьеном. Неужели ты правда думаешь, что, если бы я захотел от тебя избавиться, я стал бы лгать полицейскому ради достижения этой цели?

Как бы Джас ни не хотелось признавать, что кто-то из нас может быть прав хоть в чем-то, сделать вид, будто Оливер ошибается, она все-таки не смогла.

– Говорю это исключительно для информации и никоим образом не пытаясь навязать тебе, что именно ты должна чувствовать по этому поводу, – продолжил он. – Но тебе грозил серьезный риск получить судимость за преступление. Пусть и не самое тяжкое. Твои биометрические данные внесли бы в систему. А дальше – хотя общественные работы были бы вероятнее всего – дело вполне могло закончиться учреждением для несовершеннолетних правонарушителей. Моей первой задачей было защитить тебя от этого. Если в результате нас с Люсьеном признают неподходящими родителями и тебя отправят в другую семью, то это…

Он подбирал слова так осторожно, что почти физически ощущалось напряжение.

– Это не то, чего я хочу. Но это лучше альтернативы.

Джас скрестила руки на груди и откинулась на сиденье с видом ну-да-как-скажешь. А я изо всех сил старался не психануть.

Потому что, как бы сильно я ни любил аналитический склад ума Оливера, все мои инстинкты вопили «нет!». Любой вариант, в котором мы теряли Джас, казался хуже остальных. Даже если… И именно это «даже если» ставило меня и мои инстинкты в довольно неудобное положение. Потому что мысль «даже если для нее самой так было бы лучше» звучала откровенно эгоистично. Но перестать думать об этом я тоже не мог. И почему-то не думать казалось не менее эгоистичным.

Мне вдруг пришло в голову, что это, наверное, очень слабое и очень далекое эхо того, что мать Джас, должно быть, чувствовала почти каждый день на протяжении многих лет. И это было чертовски паршиво.

«Если любишь кого-то – отпусти его на свободу» звучало невероятно красиво. Но жить по этому принципу было куда менее приятно.

Хотя именно в этом и заключалась особенность Оливера. Он не выбирал свои ценности по принципу удобства. И не подбирал их так, чтобы они красиво смотрелись на мотивационных плакатах. Он действительно ими жил. Какими бы ни были последствия.

Вот черт. Последствия.

– Подожди, – сказал я. – А для тебя это не может закончиться неприятностями? Ну, с учетом работы и всего прочего?

Мне не стоило удивляться тому, что если эта мысль только что врезалась в меня, как кремовый торт в лицо, Оливер уже давно просчитал все последствия и добрался до логического финала еще до того, как открыл рот в полицейском участке.

– Официальный статус плохого родителя для коллегии адвокатов не имеет особого значения. А что касается некоторых… неточностей, которые я, возможно, допустил в разговоре с полицией Дагенема, то это уже не так замечательно. – Он бросил на меня косой взгляд из серии ну-же-включи-логику. – Ты ведь не думаешь всерьез, что это худшее, что когда-либо делал человек, до сих пор практикующий право?

– Значит, все будет хорошо? – спросил я самым полным надежды голосом, на который был способен.

– Почти наверняка.

Это «почти» проделывало здесь колоссальный объем работы.

Для Джас оно, возможно, ничего не значило. Но я знал, что для Оливера значила его карьера. И положение «почти наверняка я ее не угроблю» не относилось к тем ситуациям, в которые он попадал легкомысленно.

Кроме того, единственное, что Оливер ценил больше своей карьеры – ну, если не считать меня, –