Читать книгу - "Помни, что ты моя - Ольга Люм"

стояли две потрескавшиеся чашки с недопитым кофе. Мы о чём-то спорили, я что-то горячо доказывала, размахивая руками, а он слушал, прищурившись, с той самой полуулыбкой, в которой была не снисходительность, а интерес. Настоящий интерес.

Третий сон был самым странным. Мы не разговаривали. Мы просто стояли в темноте, в какой-то неузнаваемой комнате, и он обнимал меня. Не для вида. Не как супруг. А так, как обнимают уставшего, потерянного человека — крепко, без слов, уткнувшись лицом мне в волосы. И в этом сне я плакала. Тихо, безнадёжно. А он просто держал.

Я просыпалась от этих снов с щемящим чувством под ложечкой, с влажными ресницами и с полным недоумением. Откуда это? Это память? Или просто игра травмированного воображения, которое, не найдя опоры в реальности, начало выдумывать себе прошлое, которого не было? Эти сны были такими живыми, такими эмоционально заряженными, что верилось в них больше, чем во все собранные за неделю доказательства «правильной» жизни.

И каждый раз, проснувшись, я смотрела в серый рассвет за окном и думала о нём. О том, кто приходил поздно ночью и уходил на рассвете. О том, чьё присутствие в доме я чувствовала, даже не видя его. О том, кто был и тюремщиком в этой золотой клетке, и, возможно, таким же её пленником.

Мои впечатления о себе складывались не очень хорошие. Я видела призрак женщины, которую не уважала и которой немного боялась. Но эти сны… они добавляли в эту мрачную картину странные, тревожные краски. Может быть, не всё было так однозначно? Может быть, под слоем льда и праха от той жизни когда-то тлели угли? И мой удар головой не столько стёр память, сколько сдул пепел, обнажив что-то ещё живое и болезненное?

Я не знала. Я только сидела в своём безупречном, пустом «люксе» и ждала. Ждала, когда вернётся память. Или когда вернётся он. Или когда наступит вечер, и я снова смогу заснуть и увидеть тот парк, то кафе, те объятия в темноте — единственное, что в этой новой, странной жизни казалось по-настоящему моим и по-настоящему реальным.

Глава 9

Мысль, чёткая и неоспоримая, пришла внезапно, как щелчок выключателя в тёмной комнате: нет, так больше нельзя. Не хочу жить как прошлая я. Эта тихая, мучительная неделя в музее собственной жизни подвела черту. Даже если память вернётся, даже если все эти холодные, правильные папки и платья вдруг наполнятся смыслом — я уже не смогу стать той Алиной. Потому что я уже увидела альтернативу. Потому что я уже испекла омлет и поцеловала его в губы. Потому что внутри меня теперь живет кто-то другой — растерянный, но живой.

А значит — вперёд. К жизни. К настоящей. И первое, что нужно сделать — поговорить с Артёмом. Честно. Без этих игр в амнезию, без его подозрений, без моих страхов. Мне нужно знать, смогу ли я рассчитывать на него. Не как на мужа из прошлой, сломанной жизни, а как на… на союзника. На человека, который живёт в этом же доме. Очень бы хотелось, чтобы он меня поддержал. Или хотя бы не стал мешать.

Проблема была в том, что поймать его было нереально. Я пыталась. Вставала на рассвете, ещё в синей полутьме, крадучись выходила в коридор — тишина. Его крыло было пустым, оттуда веяло холодным, нежилым воздухом. Вечером я изо всех сил пыталась не заснуть, сидела в гостиной с книгой (которую не читала, а просто перелистывала), прислушивалась к каждому шороху. Но усталость и остаточные последствия травмы брали своё: я отключалась, проваливаясь в тяжёлый сон на диване, и просыпалась уже утром в своей постели. Артём был как призрак — вездесущий в своей власти над этим пространством, но неуловимый в реальности.

Я упорствовала. Это стало моей маленькой, личной миссией. В конце второй недели моего пребывания в этом золотом склепе, я снова устроила засаду. Я сидела, уставившись в тёмное окно, где отражалась моя бледная, решительная физиономия, и боролась с тяжелеющими веками.

Разбудил меня резкий, глухой удар, донёсшийся, казалось, из прихожей, а потом — смутный грохот на кухне. Сердце рванулось в горло. Я подскочила, мгновенно проснувшись, и, немного поколебавшись (а вдруг грабители? но в таком доме — смешно), решительно направилась на разведку.

На кухне царил привычный, стерильный порядок. И единственное, что это порядок нарушало, было тело, распластавшееся за столом.

Артём. Он сидел, согнувшись, голова была опущена на скрещённые на столешнице руки. Не двигался. То ли спал, то ли просто думал. На полу рядом со стулом валялся его дорогой пиджак — будто он пытался повесить его на спинку, но промахнулся, и тот бесшумно соскользнул вниз. В воздухе витал едва уловимый, но отчётливый запах. Не виски, что-то другое. Дорогой, выдержанный коньяк, наверное. Запах крепкого, качественного алкоголя, который не перебивает, а лишь подчеркивает усталость.

Я подошла ближе, осторожно. Да, запах исходил от него. Я слегка озадачилась. Он всегда казался таким собранным, таким контролирующим каждую молекулу вокруг себя. Пьяный Артём… это было из области фантастики. Потом припомнила: днём горничная, подавая обед, вскользь упомянула, что хозяин, наверное, будет поздно, празднуют завершение какой-то важной многомиллионной сделки. Значит, праздновали.

Я посмотрела на его неподвижную фигуру. Похоже, он всё-таки крепко спал. Голова раскалывалась, наверное, не только у меня. Разговора сейчас явно не получится. Но мысль, мелькнувшая следом, была безжалостно практичной: а так, глядишь, помягче станет утром. Если помочь. Если не оставить его спать в таком виде за столом.

Я решительно подошла и тряхнула его за плечо.

— Артём.

Никакой реакции. Только глухое мычание. Я потрясла посильнее.

— Артём, проснись.

Он заворочался, его плечи напряглись, потом медленно, с огромным усилием, он поднял голову. Глаза были мутными, невидящими, полными тяжёлого, алкогольного сна. Он пытался сфокусироваться, но его взгляд скользил мимо.

Я наклонилась пониже, чтобы точно оказаться в его поле зрения. Увидела его лицо вблизи, без привычной маски контроля. Оно было уставшим, помятым, очень человечным. И очень молодым вдруг.

— Артём, пойдем в кровать. Здесь неудобно спать. Утром всё тело будет болеть от такой позы. Пойдём.

Мой голос прозвучал тихо, но настойчиво, как будто я уговаривала непослушного ребёнка. Я взяла его за руку выше локтя и потянула из-за стола. К моему удивлению, он не сопротивлялся. Послушно, тяжело поднялся на ноги, слегка пошатываясь, и позволил мне вести себя, как ведут слепого.

Я довела его до его комнаты — той самой, в другом крыле,