Читать книгу - "Помни, что ты моя - Ольга Люм"

и приступила к еде. Омлет был действительно хорош. Тёплый, нежный, с приятным солоноватым вкусом ветчины и свежей зеленью. Я ела с аппетитом, которого сама от себя не ожидала.

Артём сидел как истукан. Он смотрел на тарелку перед собой, потом на меня, потом снова на тарелку. На его обычно непроницаемом лице происходила целая буря эмоций, которые он, видимо, не мог или не хотел контролировать. Там было то самое недоумение, смешанное с чем-то вроде… растерянности? Неловкости? Было странно видеть этого властного, уверенного в себе человека таким застигнутым врасплох. Минуту, другую он просто сидел, не двигаясь. Его пальцы лежали на столешнице рядом с вилкой, но не касались её.

Потом, медленно, будто совершая неестественное для себя движение, он взял вилку. Посмотрел на кусок омлета. И начал есть. Молча. Маленькими, аккуратными кусочками. Он не сказал «спасибо». Не сказал ничего. Но в самой этой его позе, в сосредоточенности, с которой он ел эту простую еду, было что-то… человеческое. Что-то, что пробивало сквозь ледяную скорлупу его совершенства.

Мы ели в тишине, нарушаемой только тиканьем каких-то скрытых часов. Я украдкой наблюдала за ним. Он ел не торопясь, но и не смакуя, будто разгадывал какую-то сложную задачу, связанную с этим блюдом.

Глава 7

Доев последний, самый вкусный кусочек омлета, я почувствовала странное, почти мирное удовлетворение. Я встала, отнесла свою тарелку к раковине и, пока Артём доедал свою порцию, машинально поставила на плиту чайник. Он закипел почти мгновенно. Я нашла две простые белые кружки (ничего лишнего, конечно), заварила чёрный чай пакетиками — в безупречном порядке баночек с рассыпным чаем я не стала копаться. Поставила одну кружку перед Артёмом на столешницу и вернулась на своё место.

Я отпила глоток. Чай был горячим, крепким, обычным. Но в этой обычности была своя правда. Я наблюдала, как Артём, закончив с омлетом, отодвинул тарелку и взялся за кружку. Он пил медленно, задумчиво, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за моей спиной. В его позе, в том, как он сидел, ссутулившись лишь чуть-чуть, всё ещё чувствовалась усталость, но уже без того бронированного напряжения, которое было в больнице.

Тишина была не напряжённой, а скорее тяжёлой, насыщенной невысказанным. И я решилась её нарушить. Второй глоток чая придал мне какую-то смелость, рождённую, наверное, из той же простоты, что и этот ужин.

— Судя по твоей реакции, — начала я, глядя на него поверх края кружки, — я тебя вообще не кормила? — Он медленно перевёл на меня взгляд, но не ответил. — А что тогда я делала? Чем занималась? — продолжила я, чувствуя, как нарастает волна искреннего недоумения. — Ты говорил, мы три года женаты. Но мне что-то верится с трудом! Как это — жить вместе и не… не делать таких простых вещей?

Артём молча пил чай. Казалось, мои слова разбиваются о его непроницаемость, как волны о скалу. Он не моргнул, не изменился в лице. Просто ждал, пока я выскажусь. И когда я замолчала, выжидающе глядя на него, он наконец ответил. Не глядя на меня, а рассматривая свою кружку.

— Да. Женаты три года. Занималась домом. И собой.

Его голос был ровным, без интонаций, как диктор, зачитывающий сухую справку. В этих словах не было ни упрёка, ни похвалы. Просто констатация обязанностей. Как будто я была нанятым менеджером по содержанию имущества и поддержанию собственной презентабельности.

Меня передернуло от этой ледяной формулировки.

— Интересный ответ, — сказала я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, но явная ирония. Больше я не стала комментировать. Что можно сказать? Это было слишком грустно и слишком… правдоподобно для той картины, которую я видела вокруг.

Он наконец поднял на меня глаза. Внимательно, пристально, будто пытаясь разглядеть в моих глазах следы притворства.

— Ты не помнишь? — спросил он. Просто. Без ожидания.

— Нет, — честно ответила я, качая головой. — Не помню. И… — я сделала паузу, обводя взглядом стерильную, сияющую кухню, — знаешь, сейчас, смотря на этот дом, я бы всё сделала по-другому. Не так.

Он замер, его пальцы чуть сильнее сжали ручку кружки.

— И меня теперь мучает вопрос, — продолжала я, глядя прямо на него. — Почему такая разница в восприятии? Неужели я так сильно изменилась из-за удара головой? Или… — я не решилась договорить. Или ты мне что-то не договариваешь?

Артём не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его серых глазах мелькало что-то сложное, незнакомое — не гнев, не холод, а какое-то глубокое, утомлённое размышление. Будто я задала ему вопрос, на который у него и самого нет ответа.

Видимо, пора закругляться. Давить было бесполезно, да и голова снова начинала ныть.

— Ладно, — вздохнула я, отодвигая свою кружку. — Уже поздно. Пойду спать. Доброй ночи.

Я встала и направилась к выходу из кухни. Проходя мимо него, я чувствовала его взгляд на своей спине. И тут меня будто что-то дёрнуло. Спонтанный, необдуманный порыв, смесь любопытства, хулиганства и отчаянного желания проверить… Проверить что? Его реакцию? Свои чувства? Существовала ли когда-нибудь между нами хоть капля простой, человеческой близости?

Я не раздумывала. Не давая себе времени испугаться, я резко развернулась, сделала два шага назад и вплотную приблизилась к нему. Он сидел на стуле, и я оказалась почти вровень с ним. Он вздрогнул, откинулся назад, но не успел отстраниться. Я наклонилась и чётко, целенаправленно поцеловала его в щёку.

Но он дёрнулся неловко, и моё движение, рассчитанное на недвижимую цель, смазалось. Вместо запланированного лёгкого прикосновения к скуле, мои губы, соскользнув по его гладкой коже, на мгновение оказались… на его губах.

Это длилось меньше секунды. Миг непреднамеренного, шокирующего контакта.

Я ощутила сразу всё, с невероятной, обжигающей четкостью. Сначала — бархатистую, прохладную кожу его щеки, пахнущую едва уловимым, дорогим лосьоном после бритья. Потом — шершавость легкой щетины. И затем — тепло. Неожиданное, живое тепло его губ. Они были мягкими. Удивительно мягкими. И сухими. И в тот миг, когда они коснулись моих, по всему моему телу пробежала странная, электрическая дрожь — ни страха, ни отвращения. А чего-то другого. Острого, запретного, пугающе приятного.

Я отстранилась так резко, что чуть не потеряла равновесие. Его глаза, широко раскрытые от полнейшего, абсолютного шока, смотрели на меня. В них не было ни гнева, ни привычной холодности. Только чистое, животное изумление. Он был обезоружен. Совершенно.

Я не стала ничего говорить. Не извинилась, не попыталась объяснить этот абсурд. Я просто развернулась и рванула прочь из кухни, по коридору, в свою комнату, сердце колотилось так,