Читать книгу - "Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов - Джамиль Заки"

выросли – почти на 700 % – между 1970 и 1980 годами [441]. Америка потратила миллионы долларов на поимку мошенников и почти никого не нашла, потому что большинство получателей государственной помощи совсем не похожи на Линду Тейлор. В отчете за 2018 год есть данные, что из каждых десяти тысяч домохозяйств, участвовавших в Американской программе льготной покупки продуктов, мошенниками были только 14 [442, 443].

Истории о «королеве социальной поддержки» были неточными, оскорбительными и возымели невероятный успех. Они вдохновили общество поддержать законопроект 1982 года, который урезал программу социального обеспечения на 25 миллиардов долларов – все эти деньги достались социальной верхушке [439]. Только в тот год более миллиона американцев остались без продовольственных талонов, многие голодали. На протяжении десятилетий государственные пособия в США продолжали сокращаться. В период с 1993 по 2018 год реальные суммы, выдаваемые по федеральной программе «Временная помощь нуждающимся семьям», сократились почти на 80 % [444]. За тот же период резко возросло количество домохозяйств, живущих в крайней нищете (из расчета проживания менее чем на два доллара в день на человека): по некоторым оценкам – увеличилось вдвое [445, 446].

Расистские и сексистские штампы продолжают жить. Белые американцы считают, что 37 % получателей пособий в США – темнокожие, что превышает реальную цифру в 21 % почти в два раза. И чем больший процент, по мнению белых, достается афроамериканцам, тем меньше они поддерживают социальную помощь в целом [447]. Во время пандемии правительство расширило некоторые программы социального обеспечения. Это вызвало лавину критики, все испугались, что бедняки используют это в корыстных целях. Конгрессмен-республиканец Мэтт Гетц назвал получателей государственной помощи лежебоками; сенатор-демократ Джо Мэнчин волновался, что родители будут использовать детские налоговые льготы для покупки наркотиков [448, 449].

Подобные стереотипы строятся на широко распространенном и давнем стереотипе в отношении людей, обделенных ресурсами. Бедным людям не доверяют, поэтому меньше поддерживают: психологическое неравенство, которое усиливает экономическое неравенство.

Конституция для мошенников

За 200 лет до Рейгана шотландский философ Дэвид Юм изложил свое видение общества: «Каждого человека априори нужно считать мошенником, потому что у него не может быть никакой иной цели действия, кроме личного интереса. Используя этот интерес, мы должны контролировать их и заставлять… сотрудничать для блага общества».

Такой подход очень простой и невероятно циничный. Люди – эгоисты, и общество может функционировать, только если запугать их и заставить притворяться, что они не такие. Джек Уэлч построил корпоративные миры для homo economicus. Юм предлагал создать правительство для этого же вида.

Государство, построенное на идеях Юма, начнет с создания конституции для мошенников [450]. Этот документ не будет гарантом свободы, напротив, он ее ограничит. Восточная Германия под руководством Штази запугивала людей и угрожала им, чтобы держать в узде. Но даже в более свободных странах некоторые живут по конституции для мошенников – обычно те, у кого меньше прав, возможностей и ресурсов. Если хотите оценить, насколько маргинальным стал человек для общества, просто обратите внимание, насколько цинично к нему относятся все вокруг.

Подобную историю пережил Уильям Гудвин. Он родился в Западном Окленде (как он сам говорит: «До того, как Окленд был облагорожен»). Отец умер, когда он был маленьким, и мать изо всех сил пыталась содержать Уильяма, его братьев и сестер. С шести лет он мыл машины и стриг газоны у соседей. Когда у матери заканчивались деньги, местный магазинчик открывал Гудвинам кредит, чтобы семья могла питаться. Гудвины были предприимчивыми, они верили в лучшее, и общество их поддерживало. «Мы и не знали, что бедны», – вспоминает Уильям [451].

Когда он пошел в пятый класс, мать похлопотала, чтобы обеспечить сыну достойное образование. Уильям сдал тесты по грамматике и геометрии и вскоре пошел в новую школу, расположенную в Окленд-Хиллз. Ко времени, когда он поступил в старшую школу, Уильям вставал в пять утра и добирался до школы с пересадкой на двух автобусах, потом он шел через парковку, заставленную новыми блестящими машинами других учеников. Если раньше он не знал, что беден, теперь явно это понимал. В новых школах Гудвин был как будто не на своем месте, и дома теперь тоже. «Он думает, что стал кем-то», – подкалывали его друзья, считая, что он слишком хорош для своего района.

Вскоре Уильям начал управлять школьным магазином, ему очень понравилось вести бизнес. После выпуска он работал в отделе продаж в сети Levi’s, а потом стал представителем в крупной страховой компании. Он поднимался по карьерной лестнице более десяти лет. Учась в Окленд-Хиллз, Уильям чувствовал себя иностранцем. Но теперь он с удовольствием жил там и ухаживал за матерью в последние годы ее жизни, а позже за своей маленькой дочкой в ее первый год.

Все рухнуло, когда у Гудвина обнаружили нейроденегеративное заболевание. Колющие ощущения в шее стали его постоянным спутником. Спина постоянно была в спазмированном состоянии. Ему было тяжело сидеть и держать голову прямо. Уильям хотел работать, но ему нужны были определенные условия. В его отделе каждый сотрудник обрабатывал по 80 страховых исков в день. Эта работа требовала быстрой реакции и привязки к рабочему месту. Гудвин не мог себе такое позволить.

Стоячий рабочий стол, более длинные перерывы, сокращение обязательного объема заявок – все это могло бы помочь Гудвину заниматься любимым делом. Но компания отправила его работать в архив. В знак уважения и учитывая его состояние Уильяму оставили прежнюю оплату труда. Среди коллег пошли слухи, что он специально придумал болезнь, чтобы перейти на более легкую работу.

Темнокожий, а теперь еще и инвалид, Гудвин собрал все американские стереотипы. Люди, которых он знал годами, позабыв его многолетний честный труд, теперь обвиняли его. Начальник сначала отправил его к целой армии врачей, чтобы те подтвердили его состояние, а потом предложил операцию, которая помогает лишь 50 % пациентов. Уильям отказался, и его уволили. Тогда он начал оформлять инвалидность.

Процесс затянулся почти на год, казалось, он специально выстроен так, чтобы человек потерял всякую надежду. Он по полдня сидел в очередях, чтобы консультант за 10 минут сказал ему, что нужно идти в другой офис, – а там все повторялось, и его отправляли обратно. Он метался от одного врача к другому, каждый раз отвечая на одни и те же вопросы. А он правда болен? А он правда хочет работать? «На меня обрушилось огромное давление, – вспоминает Гудвин, – возродились все старые стереотипы о чернокожем мужчине, который хочет всех провести».

К реальной болезни добавились оскорбления. Уильям чувствовал, что ему не доверяют, хотя он говорит правду – он был беспомощным и одиноким. В конце концов, сомнения со стороны системы начали просачиваться в его разум. «Я правда тот, кем они меня считают? – задался он однажды вопросом, глядя в окно поезда в Окленде. –