Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

из этих двух что тогда – мой ненаписанный фильм? Скажу, что в теории выглядит патологичным: как и со многими вещами в моей жизни, стоит начать – и иногда я должна или хочу, но уже не могу думать ни о чем, кроме фильма. Мне хочется верить, что в такие минуты я, одержимая розами, разговариваю с теми, кто где‐то там, в мире, как и я, видит во сне розочки.

Бук предсказывала, что война будет ужасной. Факт и толкование задним числом подгоняются друг под друга. И вдобавок к этой путанице «кто‐что‐когда»: своей одержимостью розочками я делилась только в стихотворении. Еще один тест на «умопомешательство»: возникает ли в мире что‐то, похожее на твою мысль? В The New Yorker много лет выходили карикатуры: растрепанный бородач босиком, в длинной робе, стоит на углу улицы. Порой у него на табличке – апокалиптические предсказания, иногда смешные. Например, одна из надписей гласит: «Распродажа в Macy’s вот‐вот закончится!» Теперь у планеты есть «часы Судного дня», и стрелка застыла в нескольких секундах от полуночи. Давний штамп про сумасшедшего, неустанно предрекающего апокалипсис, исчез: его послание стало частью реальности.

Мой сын слизывал розочки прямо с ладони. Плотный сладкий крем.

Бук пишет, что психотические видения – это символы, вторжение бессознательного. Шребер называет их внутренней работой ума, который действительно способен видеть. Слово «символ», разумеется, далеко нас не уведет. В известном смысле все, что мы переживаем в жизни, символично, если только не стоит прямо перед глазами – как фура, что виляет по полосам и несется на нашу машину. И даже тогда память об этой фуре очень быстро станет символичной, если, разумеется, мы выживем. Память – символическая система: в основном ошибочная, но устроенная так, чтобы удерживать эмоциональную историю. Мы не вспоминаем ее «как было», а сохраняем то, что делает ее значимой для нас. Грузовик будто бы пересек куда больше полос, чем на самом деле, чтобы усилить угрозу; мы якобы героически вырулили, чтобы защитить малыша на заднем сиденье. Или, напротив, отреагировали наихудшим образом и нас снова спасла необычайная удача.

Мои символы каким‐то образом еще более внутренние, интимные и личные, созданные мной самой. Как автор, я могу переносить свои символы из этого личного устройства в общий «реальный» порядок вещей. Для этого даже не обязательно писать стихотворение. После того как я посмотрела мастер‐классы и взялась за кондитерский мешок, моя розочка перенеслась в реальность и с точки зрения мира превратилась в безобидную вещь.

Легенда.

Есть ген, который коррелирует с застенчивостью. Ген не делает человека застенчивым – он лишь повышает эту вероятность: гены сложны, могут активироваться, а могут и нет, их перебивают опыт и обстоятельства. Но наследственность может играть свою роль, как и во множестве других вещей: страх высоты, ощущение, что кинза пахнет клопами. Когда мы начинаем лечить эту женщину? Скорее всего, когда застенчивость перерастает в тревогу или фобию. Ей, вероятно, назначат препарат с риском привыкания – бензодиазепин вроде «Валиума», который вызывает синдром отмены.

Тревожность лечат и антидепрессантами вроде пароксетина или бупропиона, и у них тоже бывают симптомы отмены. В случае с последним пропуск даже одной дозы может обернуться крайне неприятным ощущением, которое описывают как «электрические разряды в голове». Той женщине, возможно, в любом случае стоит принимать препарат, но, как мне кажется, ей заранее должны объяснить побочные эффекты и трудности отмены, чего никто, скорее всего, не сделает. Дальше судить я не берусь. Ее сознание соотносит все только с самим собой.

Не имея тревожности или фобии, женщина с геном застенчивости не получит диагностического ярлыка вроде «генерализованного тревожного расстройства», «социального тревожного расстройства» или другого подтипа этого заболевания. Не получит и диагноза фобии, где выбор тоже богатый: «Специфическая фобия: животные»; «Специфическая фобия: страх травмы»; «Специфическая фобия: другое» и так далее. Ее будут просто считать застенчивой – это будет одна из множества ее черт, наряду с тем, что она блондинка, с необычайно широкой улыбкой с легким намеком на неправильный прикус, карими глазами с зеленоватым оттенком, с ямочками на щеках. Как у одной застенчивой женщины, которую я сейчас вспомнила.

Как и большинство застенчивых людей, эта женщина часто проговаривает эту свою черту. И, как большинство застенчивых, тут же добавляет уравновешивающий комментарий: мне по‐настоящему хорошо дома, я лучше посижу на диване и устрою себе марафон сериалов, я обожаю, когда рядом собака и мой ребенок. И все же, говорит она, это ее тяготит: кажется, что работать и общаться из‐за этого ей куда труднее, чем другим. Эту мысль она тоже формулирует.

40–50 % людей считают себя застенчивыми, то есть ощущают, что в социальных ситуациях им труднее, чем окружающим. Женщина, о которой я говорю, уверена, что примерно три десятка родственников в ее большой семье не застенчивы – по крайней мере не так, как она. Но математика тут не на ее стороне.

Если говорить с этой женщиной, держа перед собой DSM‐5, все равно будет трудно решить, насколько ее застенчивость – или то, как она ее воспринимает – укладывается в социальное тревожное расстройство. Какой разговор способен перетянуть баланс ее жизни именно в эту минуту. Возможно, все зависит от того, какой день или неделя у нее были перед приемом: не пришлось ли много раз попадать в большие компании незнакомых людей. Разумеется, многое зависит и от того, кто слушает и кто выписывает рецепт: человек может не знать про те самые 40–50 % и на веру принять, что в социальных ситуациях она страдает куда сильнее, чем другие.

Если бы я сказала этой женщине, что есть ген, который может быть связан с застенчивостью, ее самоощущение вряд ли бы изменилось. Я говорила об этом факте многим застенчивым людям. Им это интересно, порой они хотят узнать больше, но они не склонны воспринимать себя как неисправно работающие механизмы. Или вообще какие бы то ни было механизмы.

Британское психологическое общество заявило, что симптомы «психической болезни» не обязательно рассматривать как ее проявления. Они могут быть результатом травмы, проявлений расизма и жизненного опыта и/или «чертой личности, которая порой создает человеку проблемы, но без которой он не хотел бы обходиться». Об этом я говорила с американским психологом Патриком Корриганом. Он продвигает «восстановительную» психиатрию – подход, который берет за ориентир запрос на помощь и цели самого пациента. Патрик изучает и практически борется с реальной медицинской стигмой в отношении психиатрических пациентов через семинары и тренинги.

Многие психологи, зная о сложности человеческой жизни, стремятся усложнить «болезненную» модель. Но психологи не контролируют сам диагноз – ту точку, где разум встречается