Читать книгу - "Русалкин камень - Екатерина Алексеевна Каретникова"

у ямы почему-то нет дна, а вода не тухлая и темная, а зеленовато-прозрачная и слегка соленая на вкус.

Глава 4

– Без памяти! Второй день без памяти! – причитал тоненький голос. – Как принесли, так и лежит. Не пошевелился даже ни разу! Что же это такое-то?

– Ничего, – ответил второй голос, мягкий и успокаивающий. – Скоро очнется, внученька. Все будет хорошо!

– Да как же хорошо-то? Может, он помирает? Может, его в госпиталь надо?

– В госпитале раненых сколько! Даже в коридорах лежат. А у нас тихо. Прохладно. Смотри, парнишка дышит ровно. И жа́ра нет. Я тебе говорю, скоро очнется.

Данька осторожно приподнял ресницы. Он лежал в маленькой комнате с белыми стенами и потолком. Потолок был низким и неровным, а прямо над Данькиной кроватью змеилась широкая трещина.

В углу комнаты стояла высокая печь. У печи на деревянной лавке сидели двое: девочка с длинной, перекинутой через плечо косой и старушка в сером платке. Девочка казалась Данькиной ровесницей, только выражение лица у нее было серьезным и встревоженным, как у взрос-лой.

– Может, ему питья какого дать? – озабоченно спросила она.

– Дадим, Анюта, дадим, – проворковала старушка. – Не спеши. Всему свое время.

Анюта прижала к щекам ладошки и тяжело вздохнула.

– Ох, бабушка, когда же эта война проклятая закончится?

– Скоро, милая! – ответила старушка. – Наш-то город освободили! И остальные освободят. Это тебе не сорок первый год! И не сорок второй… Вот когда тяжко-то пришлось!

Данька чуть не поперхнулся. О какой войне они разговаривают? При чем тут сорок первый год?! На дворе-то двадцать первый век давно! Может… Может, бабушка с внучкой сумасшедшие? Хотя… Обе сразу, что ли? Так не бывает.

Девочка посмотрела в Данькину сторону и заметила, что он открыл глаза.

– Ой! – вскрикнула она. – Очнулся! Бабушка, очнулся!

– Здрасте, – прохрипел Дань-ка.

В горле было очень сухо, и язык ворочался с трудом.

Анюта подскочила к его кровати.

– Здравствуй, – ответила она и почему-то порозовела. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – успокоил Данька. – А вы меня подобрали? На развалинах?

– Ну да, – кивнула Анюта. – Ты у воронки лежал, будто мертвый.

– У какой воронки? – растерялся Данька.

– От снаряда, – серьезно объяснила Анюта. – Тут такое творилось! Вспоминать страшно!

Данька попытался сосредоточиться. Что же с ним произошло? Он помнил, как приехал в городок тети Эли, как подрался с Олегом и убежал куда глаза глядят. Потом его ограбили хулиганы, а заветный зеленый камушек выбросили. Но Данька его нашел. Стоп! Он же свалился в яму, пытаясь достать камень, и чуть не утонул. Получается, что Анюта с бабушкой Даньку оттуда вытащили, что ли? И принесли к себе домой? А яму Анюта назвала воронкой от снаряда? Скорее всего, так и было. Вот только при чем тут сорок первый год?

– А что здесь творилось? – осторожно переспросил Данька.

Анюта округлила глаза, и Данька заметил, что они у нее синие-синие.

– Ты ничего не помнишь? Бои прямо на улицах шли! Полгорода сгорело! Нам-то повезло. Наш дом уцелел. А на южной стороне, почитай, все разрушено. Мы три дня в погребе отсиживались и то от грохота чуть не оглохли. А потом вроде стихло. Мы на улицу вышли – а там наши! Представляешь? Прогнали фашистов поганых!

Анюта судорожно вздохнула, вытерла губы тыльной стороной ладони и продолжила:

– Когда стрелять перестали, мы стали раненых искать. А потом я на старое зернохранилище пошла, а там камня на камне не осталось. И земля снарядами будто вспахана. А у самой большой воронки ты лежал. Я сначала подумала – неживой. А потом заметила – дышишь. Я солдатика какого-то позвала, он помог тебя к нам домой отнести. Тебя, наверное, контузило. Сразу еще, как только обстрел начался. Вот ты и не помнишь, как все было. Но это ничего! Главное, что живой и в себя пришел! И что наши немцев выбили!

Данька медленно кивнул, будто голова у него была стеклянной и могла разбиться от любого неосторожного движения. Поверить в такое было трудно, но ничего другого не оставалось.

Данька попал в прошлое!

– Кушай, – угощала Даньку Анюта, поближе придвигая чугунок с пшенной кашей. – Тебе поправляться нужно, силы набирать!

Данька бодро уплетал ложку за ложкой и не мог остановиться. Вообще-то пшенную кашу он не любил. Особенно такую – сваренную на воде. Но есть хотелось ужасно.

Несмотря ни на что, больным он себя не чувствовал. И даже в глубине души понимал, что надо оставить кашу и своим спасительницам. Но было так трудно остановиться!

– А ты сам откуда? – спросила вдруг Анюта.

Данька растерялся. Как ответить? Сказать правду? Не поверит. Подумает, что у него от контузии крыша поехала. А этого Даньке совсем не хотелось.

– Я к тете пробирался, – осторожно начал он. – А попал в город и заблудился.

– К тете? – переспросила Анюта. – А где она живет?

– Да я точного адреса не знаю, – замялся Данька. – Думал, попаду в город, спрошу у кого-нибудь. А вышло вон как…

Анюта наморщила лоб:

– Как твою тетю зовут? Может, мы ее знаем?

– Тетя Эля, – выпалил Данька и прикусил язык.

Анюта помрачнела.

– Она еврейка, да?

Данька пожал плечами:

– Наверное.

– Дань, у нас в городе евреев совсем не осталось, – тяжело выдохнула Анюта. – Кто успел вовремя эвакуироваться, те спаслись. А остальных фашисты в концлагерь увезли. И я даже не знаю – куда. Может, все-таки твоя тетя эвакуировалась? А ты просто не знаешь?

– Может, – кивнул Данька.

Что ему оставалось-то?

Он, конечно, соврал. И тетю Элю свою придумал. То есть не совсем придумал, а рассказал про мамину подругу, живущую в двадцать первом веке. Но все равно от слов Анюты ему стало жутко.

Раньше Данька никогда не задумывался о том, кто какой национальности. В конце концов, какая разница? Был бы человек хороший.

Иногда краем уха он слышал, что по телевизору рассказывали про нацистов или неофашистов. Но ему казалось это настолько далеким! Как будто те жили где-то на другом конце земли и ни для Даньки, ни для его родных и друзей не представляли ни малейшей опасности. А наверное, зря. И еще, наверное, зря он относился к этим рассказам совершенно спокойно и удивлялся, почему папа называет нацистов нелюдями, а мама меняется в лице и выпроваживает сына из комнаты.

Это что же получается? Что, если бы тетя Эля жила в сороковые годы прошлого века, ее отправили бы в концлагерь? И ее сына Олега? И еще много-много ни