Читать книгу - "Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль"

уровня ежедневно получает не меньше двадцати рекомендательных писем и не в состоянии проявлять заботу обо всех юнцах, приезжающих к нему из провинции. Мне показалось, что принял он меня слишком холодно, и меня это обидело. Он был родом из Дордони, а я из Авейрона, а ведь обе эти местности находятся на юге Франции и обе в Гиени, и, по моему тогдашнему разумению, он, будучи земляком, должен был оказать мне особое гостеприимство! Думаю, в дальнейшем я бы никогда более не наведался в дом архиепископа, если бы не одно обстоятельство: княгиня была лучшим другом этого замечательного прелата. Она взяла на себя труд походатайствовать за меня, и уже через две недели мне определили рабочее место в комнате, расположенной за кабинетом его высокопреосвященства, и поручили переписывать набело рукопись сочиненных им четырех томов «Пастырских напутствий», которые готовили ко второму изданию.

Полагаю, незачем напоминать присутствующим об исключительной чуткости, благородстве и неисчерпаемом милосердии этого святого человека. Нельзя сказать, что мир обошелся с ним несправедливо. Его проповеди и книги стоят в одном ряду с прочими его добродетелями, однако со мной он был резок, даже очень резок, и демонстрировал по отношению ко мне холодность, подчас граничившую с отвращением. Княгиня, которой я досаждал своими жалобами, заклинала меня проявлять терпение. Я терпел, но лишь из любви к ней самой. Тем не менее наступил день, когда его высокопреосвященство обвинил меня в нечестивости и лишь за то, что в его рукописи я исправил старую орфографию, употребив новое правописание, появление которого приписывают Вольтеру. Кровь прихлынула к моей голове, а кровь у меня наполовину перигорская, наполовину гасконская, и я разломал перо прямо над новой страницей рукописи.

Монсеньор не стал меня увольнять, а просто вышел из комнаты. Я же схватил свою шляпу и выбежал через другую дверь, твердо намереваясь окунуться в мирскую жизнь и больше никогда не иметь дела со служителями церкви. На тот момент моим главным врагом был грех гордыни, но имелось немало и других пороков, среди которых стоит упомянуть демона любопытства. К тому времени я еще недостаточно познакомился с Парижем, и мои второстепенные грехи кричали мне прямо в уши: «Ты забыл о цели своего путешествия! Ты так и не подверг испытанию выбор жизненного пути! Париж велик, он не вмещается в комнату за кабинетом! Париж – это не то, что ты видишь в тихом будуаре, где тебя принимает прекрасная и добрая княгиня де Ламбеск!» В тот вечер мелкие грехи раскричались громче обычного, и я даже почувствовал, что они проникли в глубины моего сознания, стремясь донести такую мысль: «Спасение души возможно на любом жизненном пути. Чтобы стать членом семьи, надо эту семью любить, а ты уже убедился, что не создан для общения с людьми церкви. Они с самого начала очень плохо отнеслись к тебе, и даже тот, кто считается лучшим и святейшим из них, проявлял по отношению к тебе отчуждение и неприязнь…»

Было часов пять, когда я покинул дом архиепископа. В глубокой задумчивости я шел по набережным куда глаза глядят. Как и все, кто, не будучи служителем церкви, проживал в доме монсеньора, я одевался в полуцерковной манере: короткая сутана с пелериной и стриженные в кружок волосы, как говорили в те времена «под горшок». Дойдя до конца набережной Гранд-Августин, я свернул на улицу Дофин и машинально остановился перед лавкой Феро, знаменитого старьевщика, чьи лотки с выставленными товарами тянулись до самой улицы Невер. На зеркальной двери лавки красовалась надпись на греческом языке: Познай самого себя. Я подумал, что среди положений античной философии не было подобной максимы (достойной, кстати, самого Христа), и тем более такой, какую было бы уместно начертать на лавке старьевщика. Однако надпись производила огромное впечатление на молодых насмешливых жителей этих мест, соседствующих с учебными заведениями, которым Феро в значительной мере был обязан своей популярностью. Я внял греческому призыву и взглянул на себя со стороны. Вы, конечно, знаете, что, согласно легенде, за каждым зеркалом скрывается демон. И вот впервые в жизни я устыдился своей внешности, которая показалась мне до смешного нелепой, причем главным образом из-за одежды, которая в тот момент была на мне.

Со дня своего появления в Париже я еще не потратил ни гроша, и в кармане у меня по-прежнему лежали тридцать луидоров. Моя рука сама потянулась к потайному кармашку, и сквозь тонкую ткань сутаны я нащупал золотые монеты, которые тут же принялись тихонько позвякивать.

«Черт побери!– подумал я (увы, именно так я и подумал: черт побери!),– вот оно испытание! Очень хочется поглядеть, как я буду смотреться во фраке[70] и при шпаге!»

Стоявший на пороге зазывала обратил на меня внимание, взял под руку и сказал:

– Входите, господин аббат. Вы сами себя не узнаете, когда выйдете от нас. У нас все новое и продается по разумной цене. На верхнем этаже имеется специальная комната для духовенства. Мы поставляем одежду для соборов Сен-Сюльпис, Сен-Женевьев, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Жермен-д’Оксеруа, Сен-Рош, Сен-Мерри, Сен-Жерве…

Он и дальше перечислял бы названия соборов и церквей, но я остановил его и сухо сказал:

– Друг мой, я не принадлежу к духовенству. Есть ли у вас в продаже костюмы, подходящие для ношения шпаги?

– Ах, дорогой вельможа, вы еще спрашиваете! – воскликнул он, подталкивая меня к двери. – У нас двенадцать залов, не считая галерей, буквально забиты одеждой! Прикажите подать, и вы не пожалеете… Мадам Феро, этот молодой господин желает переодеться!

Отступать было поздно. Мадам Феро в течение сорока лет одевала школяров. Одно мановение ее руки, и я был одет с головы до ног. Помимо верхней одежды, на мне красовались камзол, кюлоты, шелковые чулки, туфли с пряжками, шляпа с галуном и, черт побери, рапира! От одного вида рапиры я чуть не сошел с ума. До чего же приятно носить рапиру! Мысль о том, что ею можно насквозь проткнуть чье-то тело, не внушила мне никакого ужаса. Для того ведь и нужны рапиры! В мощных руках мадам Феро я крутился, как волчок, а она, покончив с моим одеванием, сказала: «Кавалер, вы очаровательны, как сладкий поцелуй!» Зеркало полностью подтвердило ее слова. Свои старые обноски я сложил в пакет и оставил его на хранение у мадам Феро, а за все эти прекрасные наряды, в которых я покинул ее заведение, она потребовала с меня лишь тринадцать луидоров.

Когда я оказался на улице, мне страстно захотелось повстречать монсеньора, чтобы он увидел, как шикарно теперь выглядит его переписчик