Читать книгу - "Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль"

гораздо сильнее меня. Ты, дорогой мой Шарль, не в состоянии меня защитить. До скорой встречи. Когда я пойду к твоей матери, я захвачу свою большую сумку. Напиши, как ты залечил свои ягодицы, и постарайся бросить записку в сумку.

Как видите, моя Клементина была не из тех женщин, которые лезут за словом в карман.

Сказав это, она ушла. Я был раздавлен и хотел лишь одного: чтобы земля немедленно разверзлась и поглотила меня. Поняв, что этого не случится, я возвратился в Безансон. Мне казалось, что весь город смотрит на меня и в голос смеется. А еще мне казалось, что всем известно, в какое место меня ранили.

Я увидел булочницу, стоявшую на пороге своей лавки. Она сказала:

– Похоже, все у вас складывается прекрасно, господин Шарль!

Мне захотелось заколоть ее кинжалом. Она улыбалась. С чего бы ей улыбаться?

Едва я вошел в дом, как повариха крикнула мне:

– Приходила жена нотариуса. Она просила передать вам ее комплименты.

– Она виделась с матерью?

– Они вдвоем над чем-то смеялись. Я впервые такое видала.

Моя участь была решена. Мать сидела в своей комнате и вязала.

Я спросил у нее:

– Пистолеты отца лежат на прежнем месте в шкафу?

– Такое возможно, – ответила она. – Закрой дверь, я боюсь сквозняков.

Я закрыл дверь и заглянул в шкаф. Пока мать мирно вязала, я завладел пистолетами отца. Они были довольно необычными и их постоянно просили передать в музей Безансона. Я демонстративно зарядил их на глазах у матери, которая продолжала спокойно вязать.

– Я обесчещен! – сказал я ей.

– Такое вполне возможно. Это должно было случиться, раз вы не хотите взяться за ум, – ответила она.

– Такого больше не случится. Я немедленно покончу с собой!

Клянусь, что и после этих слов моя добрая мать не оторвалась от вязания. Она лишь нежным голосом сказала:

– Шарль, не делайте глупостей!

– Ты всего лишь женщина! – выкрикнул я. – Тебе не понять, что такое бесчестье!..

Я даже произнес небольшую речь, которую моя добрая мать выслушала, не зевая. Зевала она только тогда, когда развлекалась с женой нотариуса.

Закончив свою речь, я потряс пистолетами и бросился бежать по лестнице, которая вела в мою комнату, в полной уверенности, что моя добрейшая мать кинется за мной или вцепится в мою одежду.

Но она и не думала отрываться от своего немилосердного вязания.

Сначала я бежал очень быстро, потом перешел на шаг, а затем стал медленно подниматься ступенька за ступенькой.

Я все надеялся, что мать вырвет у меня из рук это роковое оружие.

Но чем дальше я поднимался, тем меньше ждал от нее решительных действий. На последних ступеньках мне уже было достаточно, чтобы она просто позвала меня.

Разве найдется на всем белом свете вторая такая же бессердечная мать?

Теперь мне оставалось только пустить себе пулю в лоб, потому что никто не удосужился отнять у меня эти чертовы пистолеты!

– Шарль!

Не могу передать, как я желал услышать этот издалека долетевший зов, тихий, как шепот.

Мне хватило одного прыжка, чтобы оказаться в самом низу лестницы.

– Вы звали меня, мама?

– Возможно! – ответила она недовольным голосом. – Я только что тебе сказала, что боюсь сквозняков… а ты опять забыл закрыть дверь!

Это было уже слишком! Я одновременно выстрелил из двух пистолетов, но ни в одном из них не оказалось кремня.

Мать усадила меня, полумертвого от страха, к себе на колени и приласкала.

– Похоже, – сказала она, – вам так и не удалось отыскать действующие орудия убийства.

А потом, я точно это помню, она вновь взялась за вязание и добавила:

– Когда ты вырастешь, Шарль, имей дело только с такими женщинами, у которых ноги больше, чем туфли, которые они носят…

* * *

Нодье умолк. Шатобриан пожал ему руку. Бальзак пристально взглянул на рассказчика, сверкнув своими черными глазами. Казалось, что он ищет инструмент для измерения бесконечной глубины последних слов рассказа. В конце концов их он и испортил своей попыткой уточнить смысл сказанного.

– Это аксиома, – сказал Бальзак. – Различие между двумя женщинами равно квадрату разности между размером их туфель и размером ног.

– Тсс! – оборвала его маркиза. – Даже будучи Бальзаком, нельзя позволять себе толковать Нодье!

А Шатобриан добавил:

– Похоже, вы правы, дорогая моя. Любому языку далеко до безупречного французского.

II

Три злоключения

…Монсеньор Фрейсину[69] не заставил себя упрашивать. Это был опытный и правдивый рассказчик, умеющий мгновенно приковать к себе внимание аудитории. Он с видимым удовольствием уселся в большое кресло, служившее ему то ли трибуной, то ли скамеечкой для исповеди, и начал свой рассказ.

Монсеньор Фрейсину

Мне было пятнадцать лет, когда в 1780 году я приехал в Париж. Сразу по приезде я на какое-то время забыл о своем приходе в Эрмополисе и даже о полученном религиозном образовании. В целом я уже определился со своим призванием, но окончательно еще ничего не решил и, не будучи ни в чем уверенным, относился ко всему довольно легкомысленно. Признаюсь, я даже решил, что окончательно определюсь лишь в том случае, если мое призвание выдержит испытание Парижем. Принципиальное решение на этот счет мой юный разум сформулировал так: «Если удастся устоять перед соблазнами Парижа, тогда мне не о чем беспокоиться, и я с легкой душой пойду по предначертанному пути».

В моем бумажнике лежали два рекомендательных письма, а точнее говоря три, если считать таковым вексель на тридцать луидоров. Первое рекомендательное письмо было адресовано княгине де Ламбеск, герцогине Эльбефской, а второе его высокопреосвященству прелату Кристофу де Бомону, архиепископу Парижа. Присутствующие здесь дамы слишком молоды, чтобы помнить княгиню де Ламбеск, но некоторые из вас, господа, были с ней знакомы. Так вот, что касается княгини, то этой женщине было в ту пору лет тридцать восемь – сорок, она была очень красива, очень добра и восхитительно мила. Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что жизнь ее проходит спокойно, благостно и безмятежно. С самой первой нашей встречи я полюбил княгиню всей душой и сразу уверился в ее расположении ко мне, причем эта уверенность пришла ко мне еще до того, как она сама выразила готовность оказывать мне покровительство.

Но совсем не так меня приняли у почтенного архиепископа Парижа, старика семидесяти шести лет, изнуренного неспокойной жизнью и тяжкими трудами. Я был слишком молод, чтобы отдавать себе отчет в том, что церковный владыка столь высокого