Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Влажность. Вращение. Подойдя к орудию, отстранил молодого наводчика и сам прильнул к прицелу. Мир сузился до перекрестия и тёмной щели в стене. Он перестал дышать.

— Пушка, — прошептал он.

— Огонь.

Выстрел прозвучал приглушённо, странно. Граната описала высокую, медленную дугу. Все, включая капитана фон Райхенбаха, замерли, следя за её полётом. Она воткнулась точно в щель кладки и, провалившись дальше, исчезла из виду. Наступила тишина. Длинная, мучительная. Прошла секунда. Две. Пять.

И тогда из дыры донёсся взрыв, за ним протяжный скрежет, словно каменные недра самой скалы застонали от невыносимой боли. Потом — гулкий, нарастающий грохот, будто обрушивалась гора. Пыль вздыбилась, окрасившись в рыжий цвет. Когда она немного рассеялась, люди увидели это.

В монолитной стене зияла чёрная, неровная дыра. Не просто трещина. Пролом. Широкий, глубокий, ведущий прямиком во внутренний двор крепости. Кладка вокруг висела бессильными, развороченными глыбами.

На наблюдательном пункте взметнулись сигнальные флаги. Раздались крики, смешанные с ликованием и тревогой. Но на артиллерийской позиции стояла тишина. Они просто смотрели на результат своей работы. На восьмидневный труд, сведённый к одному, идеальному выстрелу.

Капитан фон Райхенбах обернулся к Николаусу. Его обычно непроницаемое лицо было бледным от напряжения, но глаза горели.

— Идеально, фейерверкер, — сказал он, и это слово, произнесённое таким человеком, стоило любых наград. — Ваш расчёт… это высший профессионализм. Я доложу.

Он ушёл, чтобы руководить начавшейся лихорадочной подготовкой к штурму. А расчёт фейерверкера Гептинга остался у своего орудия. «Валькирия», её ствол ещё тёплый, молчала. Работа на сегодня была закончена. Работа каменотёса, доведённая до совершенства.

Йохан первый нарушил тишину, тяжело опустившись на ящик со снарядами.

— Сделали, — просто сказал он, словно в этом слове был весь смысл этих восьми дней.

Фриц вытер пот со лба грязным рукавом.

— Чёрт возьми… мы это сделали. Мы проломили стену.

Даже молодой наводчик Лейтнер смотрел на Николауса с немым обожанием, смешанным с ужасом от содеянного.

— Это же… мы… мы её сломали. Как стеклянную… — прошептал он и тут же замолчал, поймав взгляд фейерверкера.

Николаус же смотрел на пролом. На это воплощение разрушения, которое было плодом его расчёта, терпения, умения. Он не чувствовал триумф, но было усталое удовлетворение ремесленника, завершившего сложный заказ. Сделав свою работу — безупречно. Теперь в эту дыру пойдут другие люди, чтобы убивать и умирать. Но его часть пути была пройдена.

Он положил руку на тёплый ствол «Валькирии».

— Всё, — тихо сказал он. — Чистим орудие. И отдыхаем. Наша война… на сегодня закончена.

Глава 39. Ночная вылазка

Затишье, наступившее после обрушения стены, было обманчивым. Не покой, а затаившийся зверь; не тишина, а сжавшаяся перед прыжком пружина. Крепость, получившая рану, не сдалась. Напротив, она ощетинилась, извергая из пролома и с уцелевших участков стен яростный, беспорядочный огонь. Штурм, начавшийся с лихорадочным энтузиазмом, захлебнулся в узком горле пролома, превратившемся в кровавую мясорубку. Пруссаки вгрызались в каменную плоть цитадели метр за метром, но цена была чудовищной.

Их батарею, выполнившую главную задачу, отвели на вторую линию — в резерв. Они оставались на той же позиции, но роль изменилась. Артилеристы больше не были хирургами, методично рассекающими каменную плоть. Теперь стали часовыми, сторожившими свой инструмент в ожидании новой задачи. Эта пауза разъедала нервы хуже любого напряжения боя, рождая в сознании чудовищные предположения и призрачные страхи.

На третью ночь после создания пролома Николаус стоял в карауле. Не один — караул выставлялся парный, но его напарником был молодой Лейтнер, который, просидев два часа, свалился в беспокойный, нервный сон, прислонившись к колесу зарядного ящика. Фейерверкер не будил его. Пусть спит. Сам он не чувствовал усталости. Вернее, усталость отступила на второй план перед чем-то звериным, обострившим чутьё, которое просыпается в человеке, проведшем достаточно времени на грани жизни и смерти.

Ночь была беспросветно чёрной. Ни звёзд, ни луны — низкие, тяжёлые тучи нависли над лагерем, словно войлочное одеяло, поглотившее все звуки и краски. Воздух был неподвижен, густ и влажен, пах сырой землёй, дымом тлеющих костров и далёкой, но неумолчной гарью — где-то в крепости ещё горело. Изредка со стороны пролома доносились отрывистые выстрелы, короткие крики, потом снова тишина, ещё более гнетущая.

Николаус обходил позицию. Его сапоги бесшумно ступали по утоптанной земле, глаза, привыкшие к темноте, выхватывали смутные очертания: тёмный силуэт «Валькирии», чёрные квадраты ящиков со снарядами, блеск медного затвора, слабо отражавший отсвет далёких бивачных огней. Он проверял тишину. И слушал. Не только ушами. Всей кожей, всем существом.

И потому уловил это первым. Не крик, не топот. Тишину. Вернее, нарушение привычного ночного гула. Со стороны нейтральной полосы вдруг стихли, будто по команде, треск кузнечиков в колючем кустарнике. Та тишина, что наступает, когда на их место приходит кто-то чужой и большой.

Потом — звук. Едва слышный, приглушённый скрежет железа о камень. Такой звук могла издать пряжка от ремня или штык, неудачно задевший валун при переползании. Звук, которого не должно было быть в двухстах шагах перед своей позицией.

Он замер, источник шёл прямо на него. С востока. Оттуда, где начиналась нейтральная полоса, заросшая колючим кустарником и усеянная воронками.

Николаус бесшумно отступил в тень земляного вала и наклонился к спящему Лейтнеру, положив руку ему на плечо. Тот вздрогнул и открыл глаза.

— Тсс, — едва слышно прошептал фейерверкер, приложив палец к губам. — Не двигаться. Не говорить.

Он с силой сжал плечо новобранца, передавая через прикосновение всю серьёзность момента. Лейтнер замер, глаза его в темноте расширились от страха, но он кивнул, сглотнув.

Рука инстинктивно потянулась к кожаному чехлу на поясе, где лежал короткий конец тлеющего фитиля — неотъемлемая часть снаряжения артиллериста. Николаус достал его, убедился, что уголёк под слоем пепла ещё жив, и бережно зажал в левой руке. Медленно, очень медленно поднял голову над бруствером. Глаза, прищуренные, сканировали темноту перед позицией. Сначала он ничего не увидел. Только чёрную массу кустов и рваную линию горизонта. Но потом… потом взгляд уловил движение. Не явное. Силуэт. Смутное шевеление тени среди других теней. Одно. Второе. Третье. Они двигались бесшумно, низко пригнувшись, как волки, крадущиеся к стаду.

Австрийцы. Вылазка. Цель была очевидна — бездействующие, уязвимые орудия второй линии. Подобраться, поджечь, взорвать заряды, посеять панику в тылу и сорвать артиллерийскую поддержку штурма.

Сердце у Николаса заколотилось, но разум оставался ледяным. Отполз от вала, оттащил за собой трясущегося Лейтнера.

— Слушай меня, — его шёпот был жёстким, как стальная проволока. — Беги к палаткам. Поднимай тревогу. Кричи: «Вылазка у батареи! К орудиям!» Понял?

Лейтнер кивнул, лицо юноши было