Читать книгу - "В зеленом шалаше - Сильвестр Банась"

Но возглас мой вызвал лишь хохот, потому что вместо большого рака я держал в руке только его конечность. Правда, довольно крупную, но ведь это не рак. Юзек принялся потешаться надо мной, мол, брошенную клешню каждый сможет вытащить. Даже девчонка. Пришлось мне, стиснув зубы лезть в другую яму. На этот раз укололо, как следует, но я, не обращая внимания на боль, вынул... снова одну клешню! Что за напасть?

Вацек объяснил мне, что рака нельзя тянуть за клешни, потому что он их отбрасывает и отползает. Со временем у него отрастают новые. В доказательство мальчик показал мне только что пойманного рака, у которого правая клешня была большой, а левая — совсем крошечной.

Чтобы вытащить рака из норы, нужно, нащупав клешни, сунуть руку подальше и схватить его за панцирь. Рак, конечно, может ущипнуть, но от этого не умирают.

Выслушав такое объяснение, я рискнул в третий раз. И удача мне улыбнулась — я вытащил из ямы редкостный экземпляр. Черный, в твердом панцире рак разгневанно шевелил усами, раскрывая и смыкая свои клешни, огромные, как портновские ножницы. Мы решили препарировать его, а затем передать в коллекцию зоологического кабинета нашей школы.

Юзек тоже залез в воду и бродил вдоль берега, желая похвастаться своей храбростью. Вдруг он взвизгнул и, как ошпаренный, выскочил на берег.

— Ой-ой-ой! — вопил он. — Что-то меня смертельно укусило!

Он крутился на месте, дрыгая ногой, на которой повисла большая черная пиявка. Она никак не хотела отпадать, а оторвать ее руками Юзек не решался. Вацек сжалился и освободил его от этого чудовища.

— Она мне сухожилие перегрызла, — сетовал Юзек, осматривая ранку, — а крови выпила, пожалуй, ведро. Точно ведро, потому что сил нет совсем. Ну, надо же!..

После купания, кончив ловить раков, мы лежали на белом песке, подставив свои мокрые тела под ласковые лучи солнца. Над рекой летали голубые и темно-синие, а иногда с крылышками цвета белого золота стрекозы, жужжали рои микроскопических мошек, порхали разноцветные бабочки. Их здесь было видимо-невидимо! От крошечных серых до больших и сказочно ярких, они кружились над цветами, словно кусочки радуги.

На опушке мелькала золотистая иволга. Эта птица не могла усидеть на месте и, перепархивая с ветки на ветку, с дерева на дерево, мелодично посвистывала. Вацек перевел ее пение на человеческий язык.

— Она, будто бы, грозит пастухам, — сказал мальчик. — Слышите, как выводит: «Будет вам го-о-рько!»

И действительно, если прислушаться, можно было услышать что-то подобное.

Иволге вторила кукушка. Время от времени подавала хриплый голос сойка.

В это время пели только крупные птицы. Маленькие уже давно притихли. Лишь неприметная лесная канарейка, покачиваясь на сухой ветке дикой груши, через равные промежутки времени, словно часы, вызванивала:

— Дзинь-дзинь-дзинь.

Затем умолкала на мгновение, словно убаюканная ветром, а потом вновь начинала:

— Дзинь-дзинь-дзинь.

И как ей не надоест. Меня ее пение усыпляло. Я закрыл глаза и уже начал, было, дремать, как вдруг услышал крик Пампуха:

— Гляньте, какой большой ястреб... Хотя... Это же орел, мать честная! Вон, прямо над грушей!

Высоко над нами, окидывая взглядом всю Вилковскую долину, парил орел — редкий гость в этих краях. Он спокойно высматривал добычу, никуда не торопясь. Могло даже показаться, что он летит просто так, ради собственного удовольствия, отдаваясь потокам воздуха. Лишь изредка небрежным взмахом огромных крыльев он менял направление. Когда на орла падали солнечные лучи, его рыжеватое оперение светилось, словно расплавленная бронза. Хищная тень скользила по лугам, зарослям люпина, болотистым низинам и полям ржи. Вацек принес бинокль, и теперь мы могли наблюдать за полетом птицы вблизи.

— Сейчас бы ружье сюда, — загорелся Юзек, — бах — и готово чучело.

— Как бы не так! — возразил Стефек. — Разве ты не знаешь, что орлы охраняются законом? Охотник нашелся...

А тем временем орел начал сужать круги над болотом, вдоль берега которого синели грядки капусты. Вдруг он замер на мгновение и, сложив крылья, камнем бросился вниз.

Он падал со скоростью пули, казалось, вот-вот и он, ударившись о землю, разобьется. Но нет. В нескольких метрах от капустного поля птица расправила крылья и поплыла над самой землей. Что-то затрепетало под ней, и вот орел снова взмыл ввысь, держа в когтях еще живого зайца. Косой видно был тяжелым, отъевшимся на капусте и клевере, поэтому орел не мог сразу набрать высоту. Какое-то время он летел совсем близко от нас, над болотистой низиной, постепенно увеличивая скорость. Было слышно хлопанье его крыльев. Мы выхватывали друг у друга бинокль — каждому хотелось рассмотреть все получше. Наконец гордая птица достигла края леса и, паря над верхушками деревьев, направилась к Лысице. Очевидно, где-то там было его гнездо.

Мы делились впечатлениями от увиденного, когда внезапно в лесу загрохотали колеса, и из просеки выехала дядина двуколка.

Рядом с дядей гордо восседал уже знакомый нам пан с бородкой. Он дружески помахал нам шляпой, обнажив довольно приличную лысину.

Через минуту мы уже сидели возле шалаша, лакомясь творогом, политым сметаной и посыпанным укропом и луком. Милая тетушка! Всегда нам что-нибудь вкусненькое подкинет.

— А знаете что, ребята, — потирая руки, нервно заговорил бородач, — мы, собственно, сделали большой шаг вперед, и нам посчастливилось найти…

— Что-о? — я едва не подавился творогом. — Ну, что там было? Золото, бриллианты?

— Бирюза, рубины, топазы? — продемонстрировал Юзек знания в драгоценных камнях.

Стефек сохранял олимпийское спокойствие. Чтобы утихомирить нас, он сделал знак рукой.

— Дайте же человеку сказать. Скоро все узнаете.

— Так вот... Благодаря, собственно, милейшему пану лесничему... — пан с бородкой удобно устроился на пеньке, но тут же вскочил и продолжил рассказывать стоя, — мы случайно узнали о некоем гроте, где несколько лет назад нашли труп, вернее останки человека, которые перезахоронили, собственно, на кладбище. Пан лесничий любезно показал нам этот грот. И вот руководствуясь, собственно, одной интуицией, мы стали копать, в результате чего, собственно, быстро наткнулись на металлический сундучок старинной работы. Памятник резного, так сказать, ювелирного искусства конца восемнадцатого века. Мой уважаемый коллега начал сразу настаивать, что не конца, а первой половины восемнадцатого, но я возражал, ибо был уверен. «Конец восемнадцатого, коллега, — сказал я. — Клянусь, собственно, головой». Он тоже поклялся. Ха-ха! И если бы я только захотел, то уже сегодня его голова украшала бы мой кабинет в качестве пресс-папье. Вот так! Потому что, как я уже сказал, сундучок