Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

отвращение к «этому толстому самодовольному субъекту с хнычущим скелетом в мясистой руке». Позднее, услышав это на процессе, Герман ответил, что «никогда не ухмылялся» в такие моменты и что у него «никогда не было мясистых рук».

Жертвами действий Пфанмюллера стали несколько сотен детей, а свыше двух тысяч пациентов он предал убийству в центры смерти. Его судили в 1951 году, он отсидел четыре года. В итоге суд согласился с логикой врача, объявив, что, поскольку применялось голодание, он не является убийцей «в классическом смысле».

Практика эвтаназии быстро расширилась до Программы «Т-4» в отношении взрослых. Ее руководители поставили цель: прекратить семьдесят тысяч жизней людей с инвалидностью, преимущественно с психиатрическими диагнозами, в пределах границ Германии. Вероятно, это было приблизительной оценкой числа госпитализированных. Для такой цели уже было недостаточно неприметных больничных отделений. Программа «Т-4» открыла штаб по адресу Тиргартенштрассе, 4 – в доме, отнятом у еврейской семьи Либерманов – городской вилле в респектабельном берлинском квартале. Дома номер 4 на Тиргартенштрассе больше не существует. На фотографиях он выглядит немного жутко, похожим на мой викторианский дом: прямой силуэт, эркеры, обилие декоративных наличников.

Евгеническая эвтаназия пользовалась международной поддержкой – той, которой будущие нацистские программы уничтожения уже не имели. Но отделять немецкую эвтаназию от Холокоста неверно. Последний оказался не сменой курса, а следствием поступательной чудовищной эволюции. «Т-4» стала первой нацистской программой, нацеленной на конкретную «нежелательную» группу. Даже в рамках небрежной процедуры отбора евреи имели особый статус – их не спасала трудоспособность, их часто вовсе не обследовали. К лету 1940 года все психиатрические пациенты-евреи были убиты. Их смерти не сопровождались даже фиктивными письмами соболезнования, кои направляли семьям жертв.

Сценарии и обоснования Холокоста вышли из этой первой волны механизированных убийств. Она же стала источником и технологий, и персонала. Большинство врачей, покинув программу «Т‐4», перешли к Холокосту.

Осенью 1941 года «Т-4» была прекращена как официальная программа, и власти развернули Холокост. В январе 1942 года состоялась Ванзейская конференция, на которой утвердили «окончательное решение еврейского вопроса». Затем стартовала программа «Рейнхард», запустившая лагеря смерти – первые лагеря, построенные исключительно для убийства. Первые три из них – Белжец, Собибор и Треблинка, – были возведены в Польше. В этих лагерях погибли полтора миллиона человек. Больше всего жертв было в Треблинке: от восьмисот тысяч до миллиона. По числу убитых она уступает только Освенциму.

Программа «Т-4» предоставляла персонал для лагерей смерти: врачей, строителей, служащих, руководителей. Всем этим людям предстояло принять лагеря как терпимое, а нередко даже более чем терпимое место работы. Разумеется, чем крупнее становилось предприятие, тем больше требовалось работников.

Значительная часть лагерных дел велась через нацистскую организацию СС. Но именно программа «Т-4» внесла медицинские знания, опыт в обращении с газовыми камерами и значительную часть управленческого звена. Многие врачи «Т-4» затем были переведены в лагеря вроде Освенцима – концентрационные лагеря, постепенно превратившиеся в лагеря смерти.

Предвоенная нацистская медицина могла бы показаться грубой и примитивной, если судить по тому, куда она привела. Но это было не так. В 1920‐е и 1930‐е годы Германия имела наибольшее в мире число нобелевских лауреатов и занимала ведущие позиции во многих областях науки и медицины: в исследованиях рака, в технике, в авиации – и это лишь часть длинного списка. Немецкие врачи первыми указали на опасность таких веществ, как асбест, и пытались предотвратить их использование. Медицина в Германии шагнула в сферы, которые звучат современно и сегодня: употребление цельнозерновой пищи, использование растительных препаратов. Дахау был местом расположения концентрационного лагеря, но в то же время служил и полем для выращивания лекарственных растений. В Германии было необычно много женщин‐врачей, и одна из них впоследствии окажется на скамье подсудимых в Нюрнберге.

В чем‐то немецкие достижения сами подготовили почву для злодеяний и злоупотреблений. Общественное внимание к таким проблемам, как рак или отравление асбестом, ввело в язык понятия о невидимых ядах, проникающих в тело, и этот язык стал пугать. Евреев, а также рома и синти (крупные этнические группы цыган) представляли в образе вируса, бациллы, яда в организме. Перефразируя историка Роберта Джея Лифтена, в основе эвтаназии и Холокоста лежала идея, что убийство может означать не разрушение, а высшую форму исцеления: убивая отдельного человека, врачи будто бы очищали государство. Крайние формы были новыми и невыразимыми. Но в самих идеях ничего нового не было.

В Германии существовали законы, регулирующие медицинскую этику, в медицинских школах преподавали курсы по этике, этические проблемы обсуждались в учебниках. Немецкие нормы считались одними из самых строгих на Западе. Закон 1900 года запрещал медицинские эксперименты над несовершеннолетними без согласия или над теми, кто не мог такого согласия дать. Закон 1931 года, принятый за два года до Закона о предотвращении наследственных заболеваний, еще больше ужесточил ответственность за опыты на детях. В некоторых своих положениях эти законы опережали нормы Нюрнбергского кодекса. И за все время изучения нацистской медицины я не встречала свидетельств того, чтобы в годы эвтаназии кто‐то открыто заявил: правила должны быть отменены. Их попросту раздавили колеса честолюбия, жадности и убеждения, что служение государству выше всего. Многие врачи, подобно Крепелину, вкладывали душу в «остро выраженное чувство расы и крови».

Влияние программы «Т-4» было и психологическим. Немецкий историк Гец Али пишет: «Я убежден, что даже ограниченные протесты против убийств в рамках эвтаназии в 1940 году затормозили бы развитие систематического геноцида в 1941‐м. Если люди не протестовали даже тогда, когда убивали их собственных родственников, трудно было ожидать, что они возмутятся убийствам евреев, цыган, русских или поляков».

Альфред Шпис, главный прокурор на процессах по делу Треблинки, провел месяцы рядом с людьми, управлявшими вторым по масштабам лагерем смерти в Германии. Он был убежден: программа эвтаназии была задумана не только для уничтожения «больных», но и для того, чтобы приучить врачей и прочий персонал к массовым убийствам. Курт Франц, начавший поваром в Зонненштайне и дослужившийся до заместителя начальника Треблинки, выразился еще прямее в своем письме: «“Т-4” показала, что обычных людей можно склонить к ужасным делам “без всяких угрызений совести у них”».

Большинство врачей, участвовавших в программе эвтаназии, поднимались по партийной линии, вступая в НСДАП (Национал‐социалистическую немецкую рабочую партию, официальное название нацистов), а нередко и в СС. Медицина оказалась самой «нацифицированной» профессией в Германии: половина всех немецких врачей вступила в НСДАП еще в 1920‐е годы. Врачи в семь раз чаще, чем представители других профессий, становились членами СС. Как я уже писала выше, Третий рейх заговорил языком болезни, а Гитлера называли «врачом нации». Нацистская пропаганда также наделила психиатрию особой миссией, связав евреев с психическими расстройствами и взяв за основу теории таких людей, как Крепелин, утверждавших, что евреи психически неустойчивы и склонны к психопатии.

До прихода НСДАП к