Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

Позже мы вернулись, чтобы пройтись вдоль реки. Она протекает как раз под тюремно‐больничной частью замка, скрытая холмом и листвой. Долина Эльбы тянется мимо домов в стиле шале и зеленых от густой травы парков. Река здесь очень тихая: течения не вздымают ее волной – лишь чуть морщат поверхность, будто вмятинки на столбе у калитки Шребера. Промелькнула стайка гребцов‐спортсменов, лодки рассекали воду будто лезвия. «Для меня такое рассечение тонкой воды – почти насилие», – записала я позже в дневнике.

Эльба приняла большую часть пепла от зонненштайнского центра убийств. Ее ил – человеческий. Если задуматься, так оно и есть. Может быть, потому‐то навигатор и не находил реки – или находил только ее одну.

Думая на ходу, я перебирала все инкарнации этого места: крепость, акварель, почтовая открытка, склеп. Сколько людей исходило эти земли – сверху и снизу – прикидывая, на что они им пригодятся, и ведь были они не такие уж разные. «Лечение» по Программе «Т-4» не было чем‐то чужеродным: просто в него впустили смерть. Когда‐то сюда съезжались саксонские чиновники, доброжелательный, любивший Байрона советник короля Ностиц. Достоин ли замок лечебницы «нравственного лечения»? Планка была высока. Каждый – а это были мужчины – держался за важные составляющие: свежий воздух, жизнерадостный вид, те самые «необходимые условия», о которых говорил Джордж Комб. Я стараюсь представить себе Ностица, переводчика Байрона, как он думает о «чащах без троп» и «восторге на одиноком берегу», что открывались ему отсюда, с края крепости. А еще раньше, в Средние века, люди карабкались на этот утес из Пирны – какой бы она тогда ни была – и прикидывали, можно ли здесь поставить прочные стены и с их высоты стрелять в людей из луков.

В наше первое воскресенье в Пирне мы около семи вечера зашли в кафе на площади Ам Маркт. И вдруг люди хлынули внутрь, словно по велению неведомого беззвучного гонга. Немецкая привычка собираться за пивом жива не только среди молодежи: многие были в годах, и кое‐кто, верно, еще ребенком застал пору tötungsanstalt – центра смерти. Еще больше оказалось тех, у кого родители или деды были тогда там и относились к эвтаназии по‐разному: кто отвергал, кто поддерживал, кому было все равно. Так уж вышло, что разные люди, по очереди поднимая пыль в Зонненштайне, смотрели на него с одной и той же мыслью: что можно заставить это место сделать.

В центрах эвтаназии были жилые корпуса с поварами, алкоголя было в избытке; персонал – человек семьдесят – играл в гандбол и ходил в походы. Были праздники, увеселения. В 1940–1941 годах ровно такая же картина разворачивалась прямо над нами, на кромке утеса. Позднее то же окажется верно и для лагерей смерти, и для концлагерей – порой с нелепыми «особенностями» вроде зоопарков. В 1933 году 40 % жителей Пирны проголосовали за партию Гитлера, НСДАП – это очень высокий показатель для политического объединения, которое никогда не имело большинства мест в Рейхстаге. На уютной площади Ам Маркт, прославленной Каналетто, сжигали книги.

После Пирны мы направились на север, в Вангероге. Погода испортилась; три часа мы буквально ехали сквозь бурю, под таким ливнем, какого мне еще не случалось встречать в дороге. Вокруг не было видно ничего – я лишь держала руль прямо, и мы надеялись на лучшее. В какой‐то момент пришлось остановиться, и тут грянул такой удар грома, что машину качнуло. В путь мы отправились с запасом времени, а к паромной пристани прибыли всего за десять минут до отхода. Я поблагодарила Доротею за помощь, но заметила, что с нами обойтись можно было чуть полегче.

Вангероге – крошечный остров. Там нет ни машин, ни другого транспорта – передвигаться можно либо пешком, либо на велосипеде. И без того скудные сведения об острове в интернете об этом тоже умолчали. Узенький, почти детский поезд перевозит пассажиров от парома до центра деревушки, где пересекаются несколько главных улочек. Мы сели в этот поезд, а потом пошли пешком, волоча тяжелые чемоданы больше двух километров до небольшой гостиницы на западной стороне. Я спросила хозяйку отеля, Лину, не слышала ли она о Доротее Бук. Та отрицательно покачала головой. Тогда я показала ей свою статью о Бук, которая вышла в одном американском журнале.

Северный берег Вангероге омывает Северное море – оно по праву, а не из лености зовется стально-серым[19]. Приливы здесь сильны и переменчивы, и всегда шагах в сорока от берега тянется неподвижная полоса пены, похожая, как я записала в своем дневнике, на полосатый бекон. В прилив волны набегают на деревянные пристани, откатываются назад и с силой, словно пенными руками, бьют по ним вновь. В отлив они шумят тише, за пристанями, почти смирно. Южный же берег острова уходит в иловые отмели – туда, где когда‐то шла за утренней звездой Бук. Теперь эти места охраняют, оберегая дикую природу. Лишь в одном месте можно спуститься к воде и пройтись по ее кромке.

Вангероге пах моим детством – так сильно, что порой мне казалось: вот‐вот из‐за дюны выйдет Бук в сопровождении кого‐то из моих многочисленных кузенов. Каждое лето наша большая семья ездила в местечко Холли‐Парк на заросшем устье залива Барнегат. Это было в Нью-Джерси, как раз в Пайн‐Бэрренс – пустошь некогда обратила на себя внимание евгенистов: там, как им казалось, находилась обитель дурных генов. За тесными семейными бунгало тянулись пересекающиеся лагуны, напоминавшие мне илистые отмели Вангероге. «Тот же серный запах, засасывающая вода, – отметила я в дневнике. – Но здесь, конечно, куда просторнее: будто взяли тот клочок Холли‐Парка[20] и растянули его вдаль, насколько хватало глаз». В тех отмелях и мне являлись религиозные видения – в маленьких илистых бухточках мне являлись мессии.

Сидя в вагоне того игрушечного поезда, я заметила в иловых отмелях протоку: чуть больше двух метров в ширину, с заметным течением и маленьким буем со стороны острова. Все совпадало с описанием того места, где Доротея ухватилась за буй, устремив взор на маяк – настоящий, который действительно стоял там в те годы. То самое место, где будто чудом пересохло русло. Узнается ли оно теперь, больше века спустя? Меньше чем в километре вправо от той протоки стоит смотровая башня, построенная при нацистах для наблюдения за самолетами союзников. Возвели ее, разобрав маяк, быть может, тот самый, на который смотрела Бук. Темный тяжелый металл, суровая монументальность нацистской архитектуры – башня и поныне, словно мрачный часовой, возвышается над отмелями.

К тем отмелям, что заметила из поезда, подойти