Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

вокруг, не ангелы ли они. В противоположность этому, Шребер, оказавшись в Зонненштайне, писал: «К тому времени я устал от всех чудес». По счастью, Бук не довелось побывать в цепких руках Флехзига, ее видения только начинались.

Как и Шребер, Бук переживала окружающее так, что психотические реальности как бы прорывались в мир типичной «нормальности». Она переродилась, плетеные носилки, несущие ее в больницу, превратились в детскую кроватку. Когда медсестра саркастически велела Бук наслаждаться первой брачной ночью, та беспокоилась, что, учитывая отсутствие свадьбы, могла оказаться в борделе. Вскоре ее начали принудительно кормить, заматывать в ледяные простыни, которые тут же становились горячими от тепла ее тела.

В лечебнице Бетель Бук однажды легла на обязательный полуденный сон, и медсестра коснулась ее одеяла. В этом месте оно светилось и тлело огнем. Оно обожгло кожу девушки так сильно, что рану пришлось в самом деле лечить, хотя все вокруг видели, что пациентка лежала под обычным одеялом. Доротея отказалась впадать в «голую материальность», которой боялся Пауль Шребер. Она верила, что психоз мог быть одновременно психическим состоянием и реальностью, кровоточащей в физический мир. Бук спала напротив библейского отрывка: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». И это место стало для нее «адом среди библейских цитат». Оно сожгло ее.

Доротея Бук следует за утренней звездой и перерождается из топкой грязи. Хотя в нейротипичной реальности эта грязь – текущая река. Бук оставалась непоколебимой в этой истине. Психиатрия XVIII и XIX веков использовала инструмент, который назывался «ванной неожиданности» – люк‐ловушка открывался, сбрасывая пациента в ледяную воду. Бук упала в такую ванну и поднялась живой, в отличие от тех, кого там едва не утопили. Когда она была там, вода не текла.

После первого психотического эпизода у Бук было еще четыре. Первый и подготовка к нему занимают почти половину «Утренней звезды». Неудивительно: тот случай поставил ее на путь понимания внутренних импульсов, знаков и образов, которые создадут ее мир. Он поставил духовные вопросы, которые Бук решала всю жизнь. Дочь пастора в стенах Бетеля позволяла себе задумываться, не был ли «Иисус шарлатаном». И во время первого психотического эпизода была проведена ее стерилизация – потеря, изменившая всю ее жизнь.

По нацистскому закону Бук не могла посещать колледж, работать учителем и выйти замуж за того, кто не был стерилизован. Большинство возможностей, важных для нее, оказались утрачены навсегда.

Она не могла представить, писала она, как ей прожить следующие шестьдесят лет. Поэтому сразу после освобождения из Бетеля после девяти месяцев пребывания в лечебнице она составила план. Чтобы пощадить семью, она решила инсценировать несчастный случай (как вариант, будто бы она просто замерзла в лесу) – идею, которую она взяла из книги. Ее план был больше о жизни, чем о смерти. Бук выразилась так: «Когда вместо шестидесяти лет, которые казались бесконечностью, я смотрела только на год, или два, или пять вперед, отчаяние слегка отпускало меня». Жизнь короткими отрезками становилась терпимой.

На одном из киносеансов Бук увидела короткий фильм о гончарном деле. Оно заинтриговало ее и было юридически приемлемой областью изучения. В близлежащей студии Доротея научилась обжигу керамики и открыла для себя лепку, которая стала ее истинной художественной страстью. Бук работала в бронзе, в грубом, но потрясающем экспрессионизме – стиле, запрещенном нацистами как «вырожденческий». Бук часто путешествовала, чтобы увидеть шедевры художников, которыми восхищалась: Родена, Паула Модерзон-Бекера и Поля Клее. В своих работах она снова и снова возвращалась к теме матери и ребенка – в разных позах, но всегда с руками матери, словно перетекающими в ее малыша.

Бук была одаренной художницей, у нее было много заказов, публичных и частных, которые могли ее прокормить. Но в 1960‐х она оставила карьеру скульптора. В те годы вскрылись подробности нацистской программы эвтаназии, частью которой была и ее собственная стерилизация. Это потрясло Бук настолько, что она утратила возможность продолжать художественную работу. Сколько таких же, как она, умерли непризнанными, неоплаканными?

После Бетеля Бук продолжала видеться с Мольтом, и они переписывались. Ее сестра Анна сказала, что Доротея была влюблена, хотя Мольт был женат и, вероятно, взаимностью ей так и не ответил. Никто из наших с Бук общих знакомых не мог сказать о Мольте больше, чем написано в ее книге.

Бук брала уроки пения у учителя, которого рекомендовал Мольт. Однажды вечером в 1938 году она почувствовала сильнейший импульс пойти к этому учителю, хотя знала, что он, вероятно, уехал. По пути к его дому Доротея выбросила часы: когда она чувствовала импульс, время для нее теряло всякий смысл. Потом выбросила куртку. Она бродила по холодным улицам и в итоге пошла домой к мужчине, который пообещал напоить ее горячим кофе. У нее было видение, будто бы она посетит маленький скалистый архипелаг Гельголанд. Войдя в дом, она увидела на стене большую картину с изображением Гельголанда. Мужчина приготовил кофе и напоил им Доротею, но, когда, уходя, она замешкалась на ступенях, он вызвал полицию. Та доставила ее в психиатрический госпиталь в Ильтене.

Там было полегче, чем в Бетеле: никаких обертываний мокрыми простынями, пут, наркотиков или библейских цитат. Это было частное учреждение, и пребывание в нем оплатила тетя Доротеи. Самым травмирующим опытом в этом месте стал препарат, который использовали для той же цели, что и электрошок, – стимуляции судорог. Бук описывала инъекции как «мучительные». В целом в Ильтене Бук было проще, чем у фон Бодельшвинга, хотя на деле разница состояла только в том, что к местным обитателям относились скорее как к клиентам, чем как к пациентам. Через три месяца Доротею выпустили из лечебницы. Спустя годы Бук с ужасом узнала, что больница в Ильтене была транзитным учреждением для тех, кого отправляли на эвтаназию.

Бук писала в «Утренней звезде», что ее первые два психоза «вырвались вслед за духовным бременем»: «Оба раза эти прорывы оказывались освобождением от предыдущего бремени. В обоих срывах символы приобретали доминирующее значение». Одним бременем было «пятно» стыда, в которое ее вгонял статус шизофреника. Стигма сильна и сегодня, но в то время такой диагноз мог положить конец учебе и любым источникам средств к существованию. Ей могли отказать в работе даже там, где по закону о стерилизации отказывать не должны. Бук была одной из тех, кого обрекли на искоренение и смерть с согласия многих людей, с которыми она жила и работала. И доказательство ее принадлежности к этой группе осталось с ней навсегда – на самой интимной части тела.

В 1942 году Бук подала заявление во Франкфуртскую академию искусств. После двух недель вступительных экзаменов – рисования с натуры, лепки, портрета, архитектуры –