Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

близко русской душе, как мексиканцу — «Кукарача», англичанину — «Типперери». В девяти случаях из десяти это было: «Эй, ямщик, гони-ка к „Яру“», в десятом — «Очи черные».

Вот и сейчас скрипка заныла, задрожала в плаче и словно с сильным акцентом проговорила:

Скучно, грустно, взять гитару

И спеть песню про любовь…

А затем и «Очи черные» были. Они прямо вылились из первой песни, а затем из них, после короткого замешательства, — казалось, икота овладела скрипкой и присоседившейся к ней цитрой, — возникли «Подмосковные вечера». Итальянский профессор заметил, что я, похоже, давно не бывал на Западе: за последние годы «Подмосковные вечера» сравнились в своей обязательности с летящим к «Яру» ямщиком.

Видимо, оттого, что я сидел рядом с экономистом, меня охватила тревога: вдруг да мне придется писать о Югославии, а я не знаю даже, сколько чугуна и стали приходится здесь на душу населения. Разве возможен очерк без «процентов», без киловаттчасов, без тысяч и миллионов тонн, без слов «удельный вес», «отраслевая структура».. Между тем нас не водили на фабрики, заводы и строительные площадки, и я не смогу написать о том, как, улыбаясь белозубой улыбкой, молодая работница Иованка говорила мне о росте производительности труда; как старый мастер, бывший партизан, подняв на лоб темные очки, тонко сопоставил нынешний уровень производства алюминия в болванках с довоенным; не смогу изобразить, как юный бригадир строителей, возводящих очередной «облакодер» в Новом Белграде, пряча лукавинку в глазах, будто невзначай обмолвился, что за 1958–1962 годы построено 400 тысяч квартир против 183 тысяч за предыдущие пять лет.

Судьба позаботилась обо мне, надоумив седоков «пикапа» похитить вещи крестьянки, едущей на свадьбу. Эта беда привела ее в наш автобус, а оттуда — в мой очерк. Быть может, и экономист, мрачновато потягивающий «Гром», послан мне во спасение? Я еще ближе придвинул к нему свой колченогий стул, напомнил о нашем знакомстве и попытался настроить на нужный мне лад.

— Знаете, кто наиболее преуспевает сейчас в Югославии? — сказал он после долгого сопротивления. — Инженеры, конструкторы, ученые в области техники и вообще точных наук. Вашему брату «гуманитарию» приходится хуже.

— Это почему же?

— Да потому, что главная наша забота — тяжелая индустрия. Мы строим заводы, фабрики, электростанции, создаем новые отрасли промышленности, модернизируем производство в самых различных промышленных областях. Инженер стал главным героем времени. У кого самый высокий оклад, машина, дача? У инженеров. Учителю или врачу, чтобы достичь уровня жизни инженера, надо лет на пять, на шесть ехать в провинцию.

— Почему же в провинцию?

— Там в несколько раз выше оклады. У меня есть знакомая семья, он — учитель математики, она — биологичка. Они пять лет провели в горах Македонии. Сейчас вернулись, построили коттедж по дороге к памятнику Неизвестному солдату, обставились, купили «фольксваген» и теперь живут припеваючи на свою столичную зарплату. Инженер может все это иметь, не покидая столицу…

— Очень любопытно, но меня интересуют цифры…

— Стоп!.. Я убежден, что в конечном счете социализм строится не для того, чтобы наваливать на бедные человеческие плечи тонны чугуна, железа, угля, стали, нефти, а для того, чтобы сделать людей счастливыми.

— Но ведь без тяжелой индустрии страна не может обрести независимость…

— Совершенно верно! И я повторяю: мы взяли прямой курс на индустриализацию. За исключением чугуна и стали, производство всех видов промышленной продукции у нас резко выросло. Мы достигли сейчас наивысшей производительности труда. Вы довольны? Но поймите мою мысль. На душу того негра, которого повесили в Колорадо-спрингс, приходилось рекордное количество стали и киловатт-часов, изнасилованная и задушенная в предместье Далласа негритянка по электролитической меди, искусственным удобрениям, алюминию, автомобилям, наваленным статистикой на ее загубленную душу, оставила позади всех женщин мира. Вот почему я против попыток выражать успехи социализма в тоннах, киловаттах и квадратных метрах. В нашей социалистической стране на душу населения не приходится ни одной десятой, ни одной тысячной, ни одной миллионной цензора и ни одной миллионной насилия, которое пыталось бы заставить человека верить, молиться или творить на чей-либо лад…

8

С нашими белградскими коллегами мы встретились в помещении Союза писателей Югославии. Под той же крышей находится писательский клуб. Вначале беседа не ладилась, даже непременные ракия, коньяк и крепкий кофе не могли рассеять доброжелательной натянутости. Скажу прямо, виноваты были гости, а не хозяева. Так уж повелось, что каждый советский человек, попадая за рубеж даже в качестве туриста, начинает чувствовать себя как бы полпредом Страны Советов, что приводит порой к утрате непосредственности. Мы знали, что в определенных кругах югославской творческой интеллигенции еще не изжита обида на события 1948 года, когда по скрепленной кровью дружбе двух братских народов был нанесен болезненный удар. Лишь после того, как секретарь Союза писателей Сербии Младек Оляча призвал присутствующих к откровенному и нелицеприятному обмену мнениями, слово взял один из наших поэтов. Держа рюмку за тонкую талию и состроив на траченном оспой лице тонкую «дизраэлевскую» улыбку, он рассказал восточную притчу, смысл которой сводился к следующему: мудрец утверждает — за друга надо выпить столько капель вина, сколько звезд в небе. «Так выпьем же за дружбу советских и югославских писателей». Смущенно улыбаясь, наши хозяева перелили в себя «дружеские капли». Потом заговорил Добрица Чосич, крупный прозаик, чьи творения известны у нас в переводе. Он сказал, что руководители наших стран создали благоприятную основу дли широкого культурного сотрудничества, для творческого обмена, но мы, деятели культуры, очень плохо используем эти возможности. Развивая ту же мысль, Оскар Давичо, талантливейший поэт и прозаик среднего поколения, сказал, что следует больше читать друг друга, знать друг друга и делать это знание достоянием наших народов. Мы ответили на это отменным тостом, из которого неопровержимо следовало, что нас не столкнешь с платформы безмятежной дружбы.

Молодой литератор Иованович, автор работы о Бабеле, спросил, почему в советской литературе заглохла традиция короткого рассказа. Почему мы «продолжаем» Чехова, а Чехонте не имеет у нас последователей, во всяком случае в большой литературе? С этим можно было, да и следовало поспорить, но слово взял один наш военно-морской писатель, «дипломат высокого ранга». «Ваша конечная цель — коммунизм, — сказал он югославам, — и наша цель — коммунизм. Ну что сто́ит перед этим мелкая проблемка короткого рассказа? При чем тут Чехонте?.. Выпьем за светлое будущее!..»

И все же встреча состоялась, и разговор состоялся, и дружба, которую так витиевато славил древний восточный мудрец, завязалась в этот день между советскими и югославскими писателями, да еще какая дружба! Спасение пришло