Читать книгу - "Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин"

в Сплите и в тех маленьких городах, что как грибы вырастают возле залежей природного сырья, то на месте скромных селений, а то и прямо на целине. В Югославии не принято строить сперва завод, а потом жилье для рабочих, нет, строительство дома для станков и домов для людей идет одновременно.

Гроза, собиравшаяся весь день, разразилась поздним вечером, не дав нам посмотреть программу телевидения в одной из верхних гостиных главного корпуса отеля. Вспышки молний яростно озаряли темную гостиную, мощные электрические разряды колебали, порой разрушали изображение на экране, но пока изображением этим был диктор, монотонно читавший последние известия, телевизор еще сопротивлялся грозе. Стоило же начаться английскому фильму, как даже слабый просверк молнии стал погружать экран в долгую немоту и слепоту. Раз-другой телевизор сам отозвался грозе зеленой вспышкой, словно приветом родственной души, а затем погас навсегда. Мы спустились вниз, миновав зимний сад, и оказались в холле, за стеклянными дверьми которого бушевал ливень. В небе то и дело распахивались вершины поросших соснами гор, но гром уж не был слышен, словно в грозе отключился звук. Наш корпус стоял в глубине сада, но пережидать ливень было делом безнадежным, и мы припустили по усыпанным гравием дорожкам, задевая скулами и плечами рослые, грозно алеющие в молнийных разрывах тьмы георгины…

Среди ночи по стенам номера забегали яркие сполохи, я подумал, это новая гроза шлет своих сияющих посланцев; нет, то возвращались из Загреба туристы, путешествующие на собственных автомобилях. День они проводят на озерах, а вечером уезжают в столицу Хорватии, где завтра будем и мы…

5

«Повыше Паннонской низменности с разливающейся Савой, у подножия горы, на которой водились медведи и дикие кабаны, возник и разросся на двух холмах Загреб. На одном из холмов — бюргерско-цеховой, средневековый Грич, на другом — Каптол, принадлежавший феодалам, каноникам и епископам. Две жизни, два уклада, столь различные и вместе родственные, они дрались между собой, сходились, поднимались из тьмы, бедности, отсталости и подавленности всегда с новой верой и новыми иллюзиями и старыми сомнениями. Этот город никогда, даже в тягчайшие для себя дни, когда в нем свирепствовала чума, когда к его воротам подходили татары и турки, когда его сотрясали землетрясения, разнузданные феодалы издевались над жителями, фанатики — епископы инквизиции жгли на медленном огне, когда наступали, пробивались, просачивались австрийские графы и бароны, — этот город никогда не приходил в отчаяние и не падал духом. Загребские люди, иногда брошенные на колени, опозоренные, избитые, покрытые ранами, всегда умели подняться и, шатаясь, на ощупь, снова брались за дело, чтобы этот маленький город, — который растет и постепенно становится административным, а также политическим и культурным центром Хорватии, — восстановить, продвинуть вперед, чтобы сохранить его теплоту и искренность» — так пишет о своем любимом городе Мариан Стилинович.

И посейчас сохранились следы бурной исторической жизни. На углу старинного дома близ древних Каменитых ворот, через которые осуществлялась связь мирского Загреба на горе Грич с церковным Каптолом, — на углу этого низенького серого дома на вбитом в стену костыле висит железная корона. В один из черных дней 1573 года перед входом в церковь св. Марка палач выхватил из огня докрасна раскаленную корону и увенчал ею чело «крестьянского царя» — вождя восставших крестьян Матии Губеца.

На этой же площади в октябре 1918 года было провозглашено освобождение от Австро-Венгрии и объединение народов нынешней Югославии.

Наш отель находился в новой части Загреба, близ улицы Пролетарских бригад, — само название раскрывает облик этой части города: широкие проспекты, бульвары, современные, щедро застекленные дома.

В отличие от Белграда и многих других городов Югославии, Загреб почти не пострадал в минувшую войну. Когда идешь от отеля к центру, ты словно прослеживаешь историю города в обратном порядке: из нынешнего социалистического Загреба, города трудящихся людей, пройдя под железнодорожным мостом, попадаешь в привокзальную часть, в чиновничье-бюргерский Загреб прошлого века. Здесь солидная, туповатая архитектура, массивность, основательность во всем: в решетке сквера и даже в медной дверной ручке. Миновав площадь Республики, оказываешься в старинном Загребе, где романский стиль перемежается с готикой, порой, к сожалению, и с лжеготикой Кафедральный собор, барокко с классицизмом. Но было бы неверно утверждать, что девятнадцатый век дал лишь дюжинные постройки, никак не умножившие красоты Загреба. Достаточно указать на прекрасную ограду на бульваре Штроссмайера, на палаты Елачича на Деметровой улице, на так называемый Иллирийский дом, а также дома на Дутой и Опичкиной улицах, чтобы реабилитировать девятнадцатый век. Все эти здания, а также и многие другие созданы талантом одного человека — архитектора Бартола Фельбингера. Преемниками Фельбингера были Хуго Эрлих, создатель лестницы Жакмардия, и Виктор Ковачич, автор Биржи труда на площади Влаховича.

Мы много говорили о Бартоле Фельбингере, этом загребском Росси, в издательстве «Матица Хорватская», куда нас пригласили на встречу с сотрудниками.

— Фельбингер был гением по самой своей судьбе, — говорил один из редакторов издательства. — Сделав для города больше, чем целые поколения местных и пришлых зодчих, он умер в богадельне и похоронен где-то на Роковом кладбище — месте успокоения загребских нищих.

«Матица Хорватская» не просто издательство, это институт, занимающийся изучением славянских языков. Из русской литературы здесь издают преимущественно классиков: собрания сочинений Тургенева, Гоголя, Достоевского, Толстого, Горького. Но вот сейчас приступают к изданию альманаха молодой советской поэзии и некоторых других сборников, посвященных сегодняшней советской литературе.

Мы беседовали, попивая легкое красное вино, ракию, двоюродную сестру грузинской араки, коньяк и очень крепкий, ароматный черный кофе. Мы говорили о литературе, о переводах и особенно много о Загребе, мятежном, революционном городе, который загребцы любят так живо, тепло и сердечно, словно его каменная плоть одухотворена.

О настоящем, недавнем и далеком прошлом города говорят почти с равной заинтересованностью: то, что в прошлом заслуживало ненависти, ненавидят с той же живой силой, как любят сегодняшний день этого бурно растущего города. Наизусть цитируют воспоминания графа Адама Оршича о душном очиновнивании города австрийской администрацией в начале прошлого столетия:

«Все вечно заняты бумагомаранием, а в делах порядка нет, все занимаются второстепенными делами, запускают то, что важно… Того, который что-либо затвердит и скрупулезно исполняет, считают хорошим подданным; никто не старается придумать что-нибудь полезное, потому что никто не поддержал бы, а к тому же изобретатель рискует быть выставленным на посмешище».

Приводят на память и строки Антуна Густава Матоша, навек очарованного Загребом — «хорватским, как традиция Грича, отечественным и народным, как прекрасный пейзаж загребский, здоровым, как чудесная окрестность загребская…».

Под конец встречи появилась молодая стройная женщина в костюме с погончиками, делающими ее