Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

семь лет копилась невысказанная боль. И он просто сказал:

— Спокойной ночи, Анна.

Они лежали, разделённые дюймами и годами, слушая, как за окном воет ветер. Их брачное ложе, бывшее когда-то местом близости, а потом — её одиноким убежищем, теперь стало нейтральной территорией, которую предстояло заново открывать. Не в бою, а в этой тяжёлой, живой тишине.

Утром Николауса разбудил не горн, а запах жареной ржаной муки и звонкие, уверенные удары топора во дворе. Он подошёл к окну. В сизой дымке холодного утра, Иоганн колол дрова. Юноша работал в одной рубахе, несмотря на морозец, и каждое его движение — замах, удар, откидывание полена — было лишено суеты, экономично и смертельно точно. Поленья раскалывались с сухим треском именно по середине. Николаус смотрел несколько минут, отмечая про себя силу и выносливость сына, а затем оделся и вышел.

Иоганн, заметив отца, на мгновение замер, топор в верхней точке замаха, затем плавно опустил его, воткнул лезвием в колоду.

— Холодно. Тебе бы внутри, — сказал он, и в его голосе не было сыновьей почтительности, а была простая констатация факта, смешанная с долей ответственности за этого хромого, неприспособленного к мирному быту человека.

— Ничего, — отозвался Николаус, подходя ближе. Поленница, которую складывал Иоганн, была высокой и в целом аккуратной, но её угол вызывал у бывшего артиллериста инстинктивное беспокойство. — Угол кривоват, может завалиться.

Иоганн нахмурился, критически оглядел свою работу.

— Вроде ровно, — пробурчал он, но в его тоне была не обидчивость, а скорее профессиональный интерес.

— Основание должно быть шире верха, — Николаус сделал отрывистый жест рукой, как будто чертил схему на песке. — Как у редута. Иначе любое смещение центра тяжести — и всё.

Иоганн молча посмотрел на него, затем на поленницу. Наклонился, передвинул два нижних, самых толстых полена, развернув их плоской стороной. Выпрямился. Конструкция теперь стояла не просто ровно, а монументально устойчиво, как будто вросла в землю.

— Так лучше, — констатировал юноша, и в углу его рта дрогнуло что-то похожее на улыбку.

— Так лучше, — согласился Николаус.

Из дома вышла Анна, неся пустое деревянное ведро. Она увидела их стоящих вместе перед поленницей, на секунду замедлила шаг, её взгляд стал оценивающим, быстрым. Затем крикнула с лёгкой улыбкой:

— Иоганн, не стой как пень, воды принеси, скотина пить хочет! Николаус, завтрак скоро. Не студи ноги попусту.

Иоганн выдернул топор из колоды и пошёл за ведром. Николаус остался во дворе, глядя на голые, чёрные ветви своей яблони. На их кончиках уже набухали почки, тугие и липкие. Весна, несмотря на грязь, холод и общую обшарпанность мира, была неумолима. Она приходила. И ему, похоже, предстояло заново учиться в ней жить. Не как командиру батареи, рассчитывающему сектор обстрела, а как Николаусу Гептингу, отставному капитану, мужу, отцу. Человеку, который вернулся в крепость, успешно выдержавшую осаду, и теперь должен был найти своё место среди её усталых, но непокорённых защитников.

Глава 74. Ветеранские будни

Следующее утро началось с глубокой, уютной тишины. Николаус открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок, привыкая к мысли, что ему не нужно никуда спешить. Рядом на подушке осталось лёгкое углубление и едва уловимый тёплый запах Анны — она уже встала. Из-под двери доносились приглушённые звуки дома: скрип половицы, тихий стук посуды. Он лежал и слушал эту новую, мирную музыку, в которой каждый звук был знакомым и в то же время непривычным после семи лет армейского однообразия.

— Он там, отсыпается ещё, — говорила Анна. — Дорога, знаешь ли. Да и рана старая…

— Ну конечно, конечно, пусть отдыхает, — ответил женский тёплый голос. — А я вам принесла немного творога, от нашей Ночки. Уж очень помогли с телёнком.

— Ох, Марта, не стоило…

— Полно, полно, по-соседски!

Николаус встал, оделся и вышел в общую комнату. Анна и полная, круглолицая соседка, укутанная в клетчатый платок, замолчали, увидев его.

— А вот и наш герой, — улыбнулась соседка. — Очень рада, что живой-здоровый вернулся. Ну, я побежала, у меня там свои дела.

После её ухода на столе осталась небольшая, чисто вымытая глиняная миска, прикрытая марлей. Из-под неё пахло свежим творогом.

— Это она за прошлую неделю, — пояснила Анна, убирая миску в прохладный угол. — Я их корову принимала. Всё-таки люди здесь хорошие, живут дружно. Особенно после всего… что было.

Она не стала развивать тему, и Николаус не стал спрашивать. В её словах не было ни горечи, ни страха — просто констатация факта: соседи выручали друг друга. И это было главное.

Завтрак был шумным, хлопотливым и до краёв наполненным тем особым, домашним хаосом, который Николаус не знал, как назвать, но который помнил каждой клеткой тела.

За завтраком — ячменная каша с тем самым творогом — Анна сообщила планы на день.

— Отец с утра просил зайти в мастерскую, если силы есть. Говорит, один заказ никак не даётся, клиент важный. А мне с Леной на рынок надо, лён присмотрели хороший, пока не разобрали.

Выходя из дома, Николаус поймал себя на том, что впервые за долгие годы не анализирует маршрут как потенциальное поле боя. Он просто идёт по знакомой, вымощенной булыжником улице, вдоль домов, которые помнит — вот тут жил сапожник, теперь вывеска сменилась, наверное, мастерская перешла к сыну; вот тут пивная, где они с Готфридом иногда сидели по субботам; а вот и поворот во двор, где над воротами всё так же висит вывеска — рубанок и угольник.

Иоганн заметил отца издалека, отложил инструмент и пошёл навстречу. В его взгляде, ещё вчера замкнутом, сейчас читалось облегчение.

— Дед замучил, — негромко сказал он. — Третий день бьётся. Говорит, ты должен знать.

— Должен, — отозвался Николаус, переступая порог.

Мастерская встретила его такой-же, как и семь лет назад, когда он, уходил на службу. Война, слава Богу, судя по всему миновала её стены.

Николаус знал здесь каждый угол. Вот три тяжёлых дубовых верстака, выстроенные вдоль северной стены, чтобы свет падал ровно и не давал бликов. Вот стеллажи с инструментами — те самые, которые он когда-то помогал перебирать и систематизировать, чем немало удивил Готфрида. «Ты бы в армии порядок наводил», — хмыкнул тогда тесть, но привычку перенял и даже хвалился потом перед коллегами по гильдии: «У меня каждый рубанок на своём гвозде висит, ищи — не хочу».

Николаус провёл пальцем по краю ближайшего верстака — гладкое, отполированное годами дерево, тёплое на ощупь. На этом верстаке он когда-то учил Иоганна, тогда ещё семилетнего мальчишку, держать рубанок. Сын стоял на табурете, высунув язык от