Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Полковник фон Грейфенберг встретил Николауса в своём кабинете, но это был уже не тот кабинет. Со стен сняли карты с оперативной обстановкой, чертежи новых орудий. Полупустые книжные шкафы зияли, как выбитые зубы. Сам полковник, всегда подтянутый и энергичный, сидел за столом сгорбившись, и его лицо казалось внезапно постаревшим на десять лет.

— Гептинг. Садитесь.

Николаус опустился на стул, поставив трость рядом.

— Приказ по арсеналу, — фон Грейфенберг без предисловий протянул ему лист бумаги с крупной сургучной печатью. — Школа бомбардиров расформирована с сегодняшнего дня. Личный состав — уволен в бессрочный отпуск. Имущество — на консервацию. Я как командир арсенала остаюсь ещё на месяц для передачи дел гражданской администрации. Вы… — он сделал паузу, глядя куда-то мимо Николауса, — вы уволены в полную отставку с правом ношения мундира и пенсией по инвалидности. Вот ваши бумаги.

Второй документ был тоньше. Указ об отставке, расчёт пенсии, проездные документы до Бреслау.

— Спасибо, господин полковник.

— Не за что благодарить, — отрезал фон Грейфенберг, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь. — Мы проиграли.

— Мир подписан, — осторожно заметил Николаус.

— Мир! — полковник с силой швырнул на стол перо, которое скатилось на пол. — Это не мир. Это передышка. Мы не добились ничего. Ни Силезии, ни славы. Только горы трупов и пустую казну. А вы знаете, что теперь будет? Теперь будут резать армию. Резать до живого мяса. Артиллерию — в первую очередь. Потому что один наш лафет стоит, как содержание пехотной роты месяц. Потому что бомбардир требует трёх лет обучения, а фузилёра можно надрать за полгода. Король не тиран, Гептинг. Он — бухгалтер. Его королевство — это теперь одна большая банкротящаяся лавка. И в этой лавке наш с вами цех — самый дорогой и бесполезный в мирное время. Нам благодарны? Возможно. Но благодарность не положишь в казну. Её не съедят крестьяне в Силезии, у которых мы за семь лет реквизировали всё дочиста. Всё, что мы строили… всё, что вы создали здесь… пойдёт под нож. И ради чего? — Он замолчал, тяжело дыша. — Извините, капитан. Это не к вам. Вы свою войну отслужили. Честно. Вон раны ваши… — он махнул рукой в сторону трости. — Езжайте к семье. У вас ещё есть ради чего жить.

На обратном пути Николаус завернул в свой бывший учебный класс. Длинная комната с высокими окнами была пуста. Парты стояли ровными рядами, на стене висела большая грифельная доска, на которой ещё читались следы его последней лекции. Он подошёл к доске, взял тряпку и медленно, тщательно стёр диаграммы и надписи. Когда доска стала чистой, тёмно-зелёной, Николаус отступил на шаг. Всё. Конец. Двадцать три года с момента переноса в прошлое. Половина из которых связана с армией. От рядового до капитана-инструктора. От юноши, поражённого ужасом под Мольвицем, до хромого ветерана, выжившего в кунерсдорфской мясорубке. Всё уместилось в этой пустой комнате и на тёмной поверхности грифеля.

Вечером того же дня в казарме для увольняемых устроили прощальный ужин. Собралось человек двадцать — офицеры, несколько мастеровых, денщики. Столы сдвинули, принесли пива, шнапса, солонины и белого хлеба. Сначала царила неловкая тишина, которую пытались заполнить разговорами о пустяках. Потом кто-то затянул солдатскую песню. Запели все, сначала нехотя, потом громче, с надрывом. Пели о походах, о товарищах, о далёких домах. Песни сменялись тостами. Тосты — воспоминаниями.

Рассказы становились всё громче, глаза блестели лихорадочным блеском. Но под этим шумом и показным весельем сквозила та же пустота, что и в арсенале. Они прощались не друг с другом, а со своей прежней жизнью, которая завтра должна была исчезнуть, как мираж.

Николаус сидел в углу, отхлёбывая пиво. Он не пел и не рассказывал историй. Просто наблюдал. Видел, как у одного поручика дрожат руки, когда он подносит ко рту стакан. Видел, как старый мастеровой плачет, уткнувшись в стол. Видел, как молодой, необстрелянный фейерверкер с жадностью ловит каждое слово о подвигах, которых ему уже не совершить. Война кончилась, и они остались ни с чем. Только с воспоминаниями, которые со временем станут тяжким грузом, и с неумением жить в мире, который не нуждался в их единственном ремесле — ремесле убивать и не быть убитым.

Под утро, когда самые стойкие ещё сидели за столом, к Николаусу подошёл фейерверкер Шульце. Тот самый, что стучал к нему утром. Он был пьян, но держался прямо.

— Господин капитан… то есть, простите, господин Гептинг… — он запнулся, переставляя ноги. — Хочу сказать… я служил под началом многих. И вы… вы были лучшим. Потому что вы… вы нас не пушечным мясом считали. Вы нас… ремеслу учили. Чтобы мы жили. — Шульце вытянулся в струнку и отдал честь, уже не уставную, а какую-то душевную, от всего сердца. — Спасибо вам. За науку. И за то, что многие из парней, благодаря вам… хоть шанс имели.

Он развернулся и, стараясь идти прямо, побрёл к выходу.

Николаус смотрел ему вслед. Слова Шульце стали той небольшой монетой, которую он получил в уплату за все эти годы. Не орден, не повышение, а простое человеческое признание от того, кого он учил выживать. В этом, пожалуй, и был весь смысл. Не в победах, не в славе. В том, чтобы дать шанс другому выжить в том аду, через который прошёл сам.

На следующее утро Николаус упаковывал свои нехитрые пожитки в походный сундук. Мундир, несколько книг, письма Анны, небольшой портрет семьи, нарисованный каким-то бродячим художником по памяти Анны. Вещей набралось мало. Вся его жизнь за семь лет уместилась в один сундук среднего размера.

Когда он закрыл крышку и защёлкнул замки, в дверь снова постучали. На пороге стоял полковник фон Грейфенберг в штатском сюртуке — зрелище непривычное и немного комичное.

— Проводить, — коротко сказал полковник.

Они молча вышли на крыльцо флигеля. У подъезда уже ждала простая почтовая кибитка, запряжённая парой кляч. Возница, мужик в потрёпанном тулупе, лениво поправлял сбрую.

— Вот и всё, — сказал фон Грейфенберг, глядя на кибитку. — Отсюда — в гражданскую жизнь. Советую сменить мундир на обычное штатское платье, как только будет возможность. Сейчас не время щеголять военной выправкой. — Он помолчал, затем протянул руку. — Счастливого пути, Гептинг. И… постарайтесь забыть. То, что видели.

— А вы, господин полковник?

Тот горько усмехнулся.

— Я? Меня оставляют. Кто-то же должен продавать с молотка станки и считать медные гроши от распродажи имущества. Ещё одна война, только с бумагами и аукционистами. — Он пожал протянутую руку Николауса, крепко, по-солдатски. — С Богом.

Кибитка тронулась, скрипя полозьями