Читать книгу - "Форт - Бернард Корнуэлл"

— Вы приказали… — в недоумении начал Уодсворт.

— К ним больше нет боеприпасов, — мрачно прервал его Ловелл.

Уодсворт хотел было заметить, что боеприпасы можно доставить, если не из Бостона, то, возможно, из погребов «Уоррена», но тут он понял, почему Ловелл отдал этот, на первый взгляд, пораженческий приказ убрать орудия. Потому что генерал наконец осознал, что это последний шанс мятежников. Если эта атака провалится, то уже ничто не сработает, по крайней мере, до прибытия американских подкреплений, а до того дня в тяжелых орудиях больше не будет нужды.

— Полковники Маккоб и Митчелл возглавят атаку вдоль хребта, — продолжал Ловелл.

Ни Ловелл, ни Уодсворт не ждали многого от второй атаки, которую должны были предпринять те, кто не вызвался добровольцем, однако их видимое присутствие на хребте должно было удержать часть британских защитников на западной стороне форта, ради чего эта вторая атака и затевалась.

— Для нас честь, что вы здесь с нами, сэр, — великодушно сказал Уодсворт.

— Я не буду вмешиваться в ваше развертывание, — пообещал Ловелл.

Уодсворт улыбнулся.

— Теперь мы все в руках Божьих, сэр.

И если Бог будет милостив, мятежники спустятся с длинного холма на виду у форта и под огнем его пушек. Они пройдут мимо дымящихся останков сожженных домов и сараев, затем проберутся через кукурузные поля и сады, через маленькие дворы с овощными грядками. Укрывшись за деревней, они направятся к группе домов, лежащих между фортом и британскими кораблями, и там Уодсворт будет ждать, пока атака коммодора не отвлечет защитников форта и не наполнит гавань шумом, дымом и пламенем.

С морпехами и индейцами под его началом теперь было пятьсот человек. Это были лучшие его люди. Достаточно ли этого? У Маклина в форте было по меньшей мере семь сотен, но отряды полковников Маккоба и Митчелла удержат часть этих защитников лицом к западу, а как только британские корабли будут захвачены или потоплены, на берег сойдут остальные американские морпехи. Силы будут примерно равны, подумал Уодсворт, но тут же решил, что эту битву не выиграть умозрительными подсчетами. Он мог планировать свои действия до самого края гавани, но дальше уже дьявол бросит свои кости, и настанет время дыма и пламени, криков и стали, хаоса гнева и ужаса, и какая тогда польза от всей этой математики? Если внукам Уодсворта суждено будет узнать об этом дне и об этой победе, они должны узнать о мужестве и о людях, совершивших великое деяние. А если деяние не будет великим, оно не запомнится. Так что в какой-то момент ему придется отбросить расчеты и положиться на ярость и решимость людей. Легкого пути не было. И Ловелл, и Солтонстолл уклонялись от боя, потому что искали верного и гарантированного решения, а этой задачи такого простого ответа не существовало. Экспедиция увенчается успехом, только когда поднимется над благоразумием и потребует от людей великих свершений. Так что да, подумал он, пятисот человек будет достаточно, потому что это все, что у него было, чтобы выполнить свой долг во имя американской свободы.

— Джеймс? — обратился он к Флетчеру. — Пошли.

Сорок добровольцев тянули на лямках два четырехфунтовых орудия, которые до сих пор почти не использовались. Они были слишком малы, чтобы быть эффективными на чем-либо, кроме ближней дистанции, но в этот день они могли решить исход битвы. Лейтенант Маретт, один из офицеров Ревира, командовал обеими пушками, у которых был достаточный запас ядер, хотя капитан Карнс, прежде чем вернуться на «Генерал Патнэм», настоял, чтобы оба малых орудия были также снабжены картечью. Он со своими людьми сделал эти снаряды сам. Матросы с «Генерала Патнэма» собрали на пляже мелкую гальку и зашили её в грубые мешки из парусины. Мешки можно было забивать поверх ядра, и тогда при выстреле камни разлетались, словно смертоносная утиная дробь. Лейтенант Маретт нервно возразил, что камни испортят стволы орудий, но умолк под мрачным взглядом Карнса.

— К черту стволы, — сказал Карнс, — для нас более важно, что эти камни сделают с британскими потрохами.

Первые языки тумана поползли по склону, когда люди спустились к берегу. Они шли в разомкнутом строю, торопясь пройти через луга и редкие деревья. Ядро, выпущенное из форта Георга, пропахало шрам на луговине. Выстрелила вторая пушка, затем третья, но все ядра безвредно срикошетили от земли. Это добрый знак, подумал Уодсворт и удивился, что ищет знамения. На рассвете он молился. Ему нравилось думать, что веры и молитвы достаточно самих по себе и что теперь он в руках Божьих, но сегодня он поймал себя на том, что вглядывается в каждое явление в поисках любого знака, что эта атака увенчается успехом. Британские шлюпы, хотя их орудия и могли достать до берега гавани, не стреляли, и это, несомненно, был перст провидения. Дым от горящих домов относило к форту Георга, и, хотя здравый смысл подсказывал Уодсворту, что это всего лишь из-за устойчивого юго-западного ветра, ему хотелось верить, что это знак того, что Бог желает ослепить и удушить врага. Он увидел шестерых индейцев, присевших на корточки у кукурузного поля, где он приказал собраться людям. Они образовали круг, их темные головы склонились друг к другу, и он задался вопросом, какому богу они молятся. Он вспомнил человека по имени Элифалет Дженкинс, который основал миссию для племени вампаноагов и чье тело, выпотрошенное ножами и выбеленное морем, было выброшено на берег в Фэрхейвене. Почему он вспомнил эту старую историю? А затем он подумал о рассказе Джеймса Флетчера о мужчине и мальчике, двух британцах, которых много лет назад индейцы Маджабигвадуса оскопили, а затем сожгли заживо. Было ли это еще одним знамением?

Оба орудия были благополучно доставлены. Каждое было прицеплено к зарядному ящику, в котором лежали боеприпасы, а на ближайшем из этих ящиков был начертан девиз: «Свобода или смерть». Легко сказать, подумал Уодсворт, но смерть сейчас казалась более вероятной. Неминуемой и неотъемлемой. Слова бились в его голове. Почему вражеские шлюпы не стреляют? Они что, спят? Снаряд из форта угодил в тлеющие останки дома Джейкоба Дайса и безвредно взорвался с глухим, бессильным гулом, выбросив столб пепла и дымящихся бревен. Неминуемая, неотъемлемая и бессильная. Почему-то Уодсворт вспомнил текст, послуживший основой для проповеди, которую преподобный Джонатан Мюррей произнес в первое воскресенье после высадки экспедиции: «где червь их не умирает и огонь не угасает». Червь, говорил Мюррей, это зло британской тирании, а огонь — праведный гнев