Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

меня к тому, что я исследовал внимательнее, чем делал это до той поры, положение, занимаемое американским духовенством в политическом обществе. С удивлением я выяснил, что они не занимают никакой общественной должности[203]. Я не видел ни одного из них в администрации и узнал, что они даже не имели представителей в среде собраний.

Во многих штатах закон закрыл для них политическое поприще[204], во всех остальных оно закрыто общественным мнением.

Когда я наконец стал изучать характер самого духовенства, то заметил, что большая часть его добровольно удалялась от власти и ставила себе в профессиональное достоинство то, что она оставалась ей чуждой.

Я слышал, как они предавали анафеме честолюбие и недобросовестность, каковы бы ни были политические мнения, которыми они старались прикрыться. Но я слышал от них и то, что люди не могут подлежать осуждению в глазах Бога за эти самые мнения, когда они искренни, и что столь же мало греха заблуждаться относительно правления, как и ошибаться относительно способов, как надо строить свое жилище или пахать землю.

Я видел, что они заботливо отделяли себя от всех партий и избегали сближения с ними так старательно, словно в этом видели свой личный интерес.

Эти факты окончательно убедили меня в том, что мне говорили верно. Тогда я захотел от фактов перейти к причинам, я спросил себя, каким образом могло произойти, что, уменьшив видимую силу религии, достигли увеличения ее действительного могущества.

Никогда короткий шестидесятилетний срок не может вместить в себя все представления человека; несовершенные радости этого мира не удовлетворят его сердце. Между всеми живыми существами один человек выказывает естественное отвращение к существованию и бесконечное желание существовать; он презирает жизнь и боится уничтожения. Эти различные инстинкты постоянно направляют его душу к созерцанию другого мира, путь к которому указывает религия. Следовательно, религия есть нечто иное, как особый вид надежды и она столь же естественно присуща сердцу человеческому, как и сама надежда. Лишь посредством уклонения ума от прямого пути и морального насилия над собственной природой люди удаляются от религиозных верований, и непреодолимое стремление снова возвращает их к ним. Неверие есть случайность, одна только вера есть нормальное состояние человечества.

Таким образом, рассматривая религии лишь с чисто человеческой точки зрения, можно сказать, что все они черпают в самом человеке начало той силы, которая никогда не может иссякнуть для них, поскольку она связана с одним из органических основ человеческой природы.

Я знаю, что бывает время, когда к этому, присущему самой религии, влиянию она может присоединить еще искусственную силу законов и содействие материальных сил, управляющих обществом. Порой религия, тесно соединившись с земными правительствами, господствовала над душами одновременно посредством страха и с помощью веры, но когда она заключает подобный союз, то я не боюсь сказать, что религия поступает как человек: она жертвует будущим настоящему и, приобретая могущество, подвергает опасности свою законную власть.

Когда религия основывает свое господство только на стремлении к бессмертию, то она может рассчитывать на всемирное значение, но когда она соединяется с каким-нибудь правительством, то ей приходится усваивать правила, применимые лишь к некоторым народам. Таким образом, вступая в союз с политической властью, религия усиливает свое влияние на некоторых и теряет надежду господствовать над всеми.

Пока религия опирается только на чувства, служащие утешением во всех бедствиях, она может привлекать к себе сердца всего человеческого рода. Но когда она смешивается с горькими страстями этого мира, то ее принуждают защищать союзников, которых ей дает скорее расчет, чем любовь; и ей приходится отвергать, как противников, людей, которые еще любят ее, хотя и сражаются против тех, к кому она присоединилась. Религия не может участвовать в материальной силе правительств, не принимая на себя и доли возбуждаемой ими ненависти.

Для политических властей, кажущихся нам более твердо установленными, гарантией их прочности служат только мнения одного поколения, интересы одного века, иногда жизнь одного человека. Закон может изменить общественный строй, представляющийся самым законченным и наилучше упроченным, а с ним все изменяется.

Все общественные силы и власти более или менее преходящи, как и наши земные годы, они быстро следуют одни за другими подобно различным жизненным заботам, и никогда не было такого правительства, которое бы опиралось на неизменное свойство человеческого сердца или могло бы быть основано на интересах, обладающих бессмертием.

Пока религия находит свою силу в чувствах, стремлениях и страстях, одинаковым образом возобновляющихся во все исторические эпохи, она презирает усилия времени, или по крайней мере может быть уничтожена только другой религией. Но когда религия захочет опереться на интересы этого мира, то она становится почти столь же непрочной, как и все земные владычества. Оставаясь одна, она может надеяться на бессмертие; связанная с кратковременными формами власти, она следует за их судьбой и часто падает вместе с мимолетными страстями, которые их поддерживали.

Значит, соединяясь с различными политическими силами, религия может вступать лишь в невыгодный для себя союз. Она не нуждается в их помощи, чтобы жить, а служа им, может умереть.

Указываемая мной опасность существует во все времена, но она не всегда одинаково заметна.

Бывают периоды, когда правительства кажутся бессмертными, и бывают другие, когда существование общества менее прочно, чем жизнь отдельного человека.

Иные виды государственного устройства держат граждан как бы в летаргическом сне, другие предоставляют их лихорадочному беспокойству.

Когда правительства кажутся столь сильными, а законы столь прочными, то люди не замечают опасности, какой может подвергаться религия, соединяясь с властью.

Когда же правительства слабые, а законы изменчивы, опасность бросается всем в глаза, но часто бывает уже поздно спасаться от нее. Нужно поэтому научиться видеть ее издалека.

По мере того как нация приобретает демократический общественный строй, а общества склоняются к республике, становится более опасным соединять религию с властью, потому что приближается время, когда власть будет переходить из рук в руки, политические теории станут следовать одна за другой, люди, законы и конституции будут ежедневно исчезать или изменяться, и это будет продолжаться не временно, а постоянно. Беспокойство и неустойчивость присущи самой природе демократических республик, так же как неподвижность и сон составляют закон для абсолютных монархий.

Если бы американцы, каждые четыре года меняющие главу государства, каждые два года избирающие новых законодателей, ежегодно меняющие провинциальную администрацию и предоставившие политическую сферу для опытов новаторов, не дали места религии где-нибудь вне этой сферы, то на чем бы она держалась посреди этого прилива и отлива человеческих мнений? Где посреди борьбы партий сохранилось бы уважение к ней? Что сталось