Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

Негр потерял право собственности даже на свою личность, так что он не может распорядиться своим существованием, не совершая некоторого рода кражи.

Дикарь бывает предоставлен самому себе, как только он становится способным к действию. Он едва успевает узнать семейную власть, он никогда не подчиняет свою волю воле кого-либо из себе подобных; никто не научил его различать свободное повиновение от постыдной зависимости, и ему не известно имя закона. Для него быть свободным – значит не иметь почти никаких связей с обществом. Он доволен этой варварской независимостью и скорее согласится погибнуть, чем пожертвовать малейшей ее частью. Цивилизация не воздействует на подобного человека.

Негр делает тысячу бесполезных усилий, чтобы проникнуть в общество, которое его отталкивает; он приноравливается ко вкусам своих притеснителей, принимает их мнения и, подражая им, стремится слиться с ними. Ему с самого рождения говорили, что его раса ниже белой, и он не далек от того, чтобы этому верить, а потому стыдится самого себя. В каждой своей черте он открывает след рабства и, если бы мог, с радостью согласился бы всецело от себя отречься.

Воображение индейца, напротив, наполнено мнимым благородством его происхождения. Он живет и умирает посреди этих грез своей гордости. Он не только не желает подчинить свои нравы нашим, но держится за варварство как за отличительный признак собственной расы и отвергает цивилизацию не столько даже, может, вследствие ненависти к ней, сколько из боязни быть похожим на европейца[208].

Совершенству наших искусств он хочет противопоставить одни лишь средства пустыни, нашей тактике – свою недисциплинированную храбрость, глубине наших замыслов – непосредственные инстинкты своей дикой природы. И он падает в этой неравной борьбе.

Негр желал бы слиться с европейцем, но не может. Индеец отчасти мог бы этого достичь, но он пренебрегает такой попыткой. Рабские свойства одного отдают его в неволю, а гордость другого ведет его к смерти.

Я вспоминаю, как однажды, путешествуя по лесам штата Алабама, очутился возле хижины пионера. Я не хотел входить в жилище американца, а только отдохнуть несколько минут около ключа, бившего неподалеку в лесу. Пока я там находился, туда пришла индианка (мы тогда были вблизи территории, занятой племенем криков); она держала за руку маленькую девочку пяти или шести лет, белой породы, которую я счел за дочь пионера. За ними шла негритянка. В костюме индианки видна была определенная варварская роскошь: в ноздрях и в ушах у нее висели металлические кольца, волосы ее, пронизанные стеклянными бусами, свободно падали на плечи; я видел, что она не замужняя, потому что на ней было еще ожерелье из раковин, которое по обычаю девушки кладут на брачное ложе. Негритянка была в европейском платье, состоявшем почти из лохмотьев.

Они сели на берегу ключа, и молодая дикарка, взяв на руки ребенка, ласкала его так, что можно было принять это за исходящие из сердца матери; со своей стороны, негритянка старалась тысячью невинных хитростей привлечь внимание маленькой креолки. Последняя в самых мелких движениях выказывала сознание превосходства, странно противоречившее ее возрасту. Она как бы проявляла снисхождение, принимая ухаживания своих спутниц.

Сидя на корточках перед своей госпожой и следя за всеми ее желаниями, негритянка словно делилась пополам между почти материнской привязанностью и рабским страхом, тогда как у дикарки даже в излияниях нежности преобладало свободное, гордое, почти суровое выражение.

Я подошел ближе и молчаливо смотрел на это зрелище; любопытство мое, без сомнения, не понравилось индианке, потому что она вдруг встала, грубо оттолкнула от себя ребенка и, бросив на меня сердитый взгляд, скрылась в лесу.

Мне часто приходилось встречать в одном месте людей, принадлежащих к трем человеческим расам, населяющим Северную Америку; я уже был знаком с тысячью различными способами, которыми выражается превосходство белых; но в описанной сейчас картине проявлялось нечто особенно трогательное: в этом случае чувство любви связывало притеснителей и притесняемых, и природа, стремясь их сблизить, делала еще поразительным огромное расстояние, созданное между ними предрассудками и законами.

Текущее состояние и вероятное будущее индейских племен, обитающих на территории, принадлежащей Союзу

Постепенное уничтожение туземных рас. Как оно происходит. Бедствия, сопровождающие вынужденные переселения индейцев. Североамериканские дикари могли только двумя способами избежать истребления: посредством войны или цивилизации. Они уже не могут вести войну. Почему они не хотят цивилизоваться, когда еще могли бы это сделать, и уже не могут, когда наконец захотят. Пример криков и широкеев. Политика отдельных штатов относительно индейцев. Политика союзного правительства

Все индейские племена, жившие раньше на территории Новой Англии – нарраганзеты, могиканы, пекоты,– существуют уже только в воспоминаниях людей; ленапы, встретившие полтораста лет назад Пенна на берегах Делавара, теперь исчезли. Я видел последних ирокезов: они просили милостыню. Все названные народы распространялись прежде до берега моря, сейчас надо проехать больше ста льё (около 400 верст) внутрь материка, чтобы встретить индейца. Эти дикари не только отодвинулись, они были уничтожены[209]. По мере удаления и вымирания туземцев на их место является многочисленный народ. Никогда еще между нациями не было ни такого удивительного развития, ни столь быстрого уничтожения.

Что касается способа, каким происходит это уничтожение, то его легко указать.

Когда индейцы жили одни в пустыне, из которой их изгоняют, то потребности их были не многочисленны; они сами делали оружие, речная вода была их единственным питьем, а одеждой – шкуры животных, мясо которых служило им пищей.

Европейцы внесли к туземцам Северной Америки огнестрельное оружие, железо и водку, они научили их заменить нашей материей варварские одежды, которыми до тех пор в своей простоте довольствовались индейцы. Приобретя новые вкусы, индейцы не научились искусству их удовлетворять, так что им пришлось обращаться к промышленности белых. В уплату за эти ценности, какие дикарь не умел создавать сам, он не мог предложить ничего, кроме меха зверей. С этого времени охота должна была удовлетворять не только его потребности, но и суетные желания Европы. Он должен был преследовать лесных зверей и для добывания пищи, и чтобы приобрести единственные меновые предметы, которые он мог нам предложить[210].

В то время как потребности туземцев таким образом увеличивались, их средства постоянно уменьшались.

Как только европейское поселение образуется по соседству с местностью, занимаемой индейцами, дичь приходит в беспокойство[211]. Тысячи дикарей, бродивших по лесам без постоянных жилищ, не пугают ее, но только непрерывный шум европейской промышленности начинает слышаться в каком-нибудь месте, как дичь обращается в бегство и удаляется к западу, инстинктивно понимая, что там она еще найдет