Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

иметь, если бы положил оглобли просто на землю. В части платформы повозки, обращенной к оглоблям, почему-то не было доски, груз мог бы отсюда скатиться вниз. Два раза я обращал на это внимание владелицы повозки, на что она мне неизменно отвечала: «Не нравится повозка – не берите». Отдыхать я мог бы, лишь опуская заднюю часть повозки на землю, но в такой позиции ее оглобли взметнутся почти вертикально, и опустить их будет нелегко. Меня это не смутило бы, будь то до голодовки в тюрьме, но теперь я чувствовал, что во мне что-то не ладится, что силы стало гораздо меньше, и я далеко не был уверен, что при таком тяжелом грузе удастся справиться с повозкой. «Vous creverez!»[328] – убежденно сказал мне служитель пансиона. Однако к данному положению, более чем к какому-либо другому, подходила пословица: «Взялся за гуж – не говори, что не дюж». И я покатил.

Замок Ферней. Старинная гравюра

Путь был долог. Там, где улицы были гладки, повозка шла тоже сравнительно гладко, на плохо замощенных приходилось напрягаться. Была весна. Солнце пекло немилосердно. На мне тяжелое черное пальто, и в нем под лучами солнца я обливался потом, как взмыленная скачкой лошадь. А почему бы не снять пальто? В спешке бегства из Киева под руками не нашлось ничего подходящего, чем бы заменить форменную студенческую тужурку и совершенно износившееся в тюрьме штатское одеяние. Мой друг Леонид, отбывавший повторный призыв на военную службу в качестве прапорщика, уступил мне свой военный мундир, и его, когда после выхода из тюрьмы я провел день у профессора Тихвинского, лишь слегка приспособили под штатский облик. В этом одеянии, имевшем довольно странный вид, я приехал в Женеву и в полдень, на следующий день после своего водворения в отеле, появился к завтраку, к табльдоту. Красиков, великий насмешник, вытаращив глаза на мой мундир (он меня в нем не видел, приведя к Ленину почти немедленно от него ушел), решил меня «разыграть»: отведя в сторону хозяйку отеля, и так, чтобы я слышал, указывая на меня стал шептать:

– Смотрите, это казак, это знаете ли, страшные и дикие люди, они и свечки едят.

Хозяйка бросила на меня испуганный взгляд.

– Зачем же, monsieur, есть свечи? Порции за завтраком достаточно большие. Пусть monsieur берет столько, сколько хочет.

Пришлось к ней подойти и поклясться, что я не казак и свечей не ем. На странноватый мундир обратил внимание Ленин и настоял, чтобы на партийные деньги мне было куплено другое одеяние. Костюм я покупал вместе с П.А. Красиковым, деньги за него – выбиралась дешевка – были уплачены ничтожные, а соответственно деньгам было и качество материи. Оно было низко до крайности, особенно штаны стали быстро разлезаться, когда я занялся перевозками. Сколько ни чинила их моя жена, сколько ни ставила заплат, штанная конструкция еле держалась. Чтобы скрывать зияющие прорехи, я, выходя на улицу, невзирая на погоду, надевал черное пальто, полученное из эмигрантского фонда. Не снимал его и приходя к Ленину, и по этому поводу от Крупской, которая в эту пору уже стала на меня сильно коситься и злиться, выслушал следующее язвительное замечание:

– Удивительно глупо, что вы не снимаете пальто. Чего вы стесняетесь? Неужели вы думаете, что весь свет или кто-то на вас смотрит? Чем вы можете к себе привлекать? Не понимаю.

Свет на мои разорванные штаны, конечно, не смотрел. Будь это сейчас, я без малейшего стеснения в этих самых брюках мог бы прогуливаться на самых шикарных улицах Парижа, тем более что в этом отношении Париж – город совершенно особый. Всякие экстравагантности там все видят, но никто и вида не покажет, что их заметил. Но что поделаешь, в Женеве я действительно «стеснялся» и предпочитал мучиться под солнцем в веригах тяжелого пальто, но дыр штанов «всему свету» не показывать. В этих веригах я и тащил мою повозку. Перетащив ее через мост, я двинулся по дороге, недалеко от которой жил Ленин. Вскоре я почувствовал, что дальше везти не могу. Руки и спина от усилий онемели. Я был так мокр, точно только что вылез из озера. Кое-как подкатив к тротуару в тень под дерево против какого-то простенького кафе, я опустил повозку наземь. Как и нужно было ожидать, ее оглобли встали на дыбы. Ну и черт с ними! Все равно нужно отдохнуть. В эту минуту в нескольких шагах от меня я увидел Ленина. На нем был люстриновый легкий пиджак, и он держал шляпу в руке. На его лице промелькнуло удивление, когда он увидел меня около воза-повозки:

– А где жена?

Я ответил с раздражением:

– При чем тут жена?

– Как при чем? Вы ведь куда-то переезжаете?

Мне стало смешно:

– Неужели вы думаете, что все это добро мне принадлежит?

Я уже сказал, что Ленин крайне редко интересовался тем, что находилось вне партийного, политическо-идеологического сектора жизни его товарищей. Он, например, знал, что я покинул отель на Plaine de Plainpalais, но он ни разу не спросил меня, на какие средства я стал после этого жить. Совершенно естественно, что мне в голову не приходила мысль сообщать ему, что я занимаюсь «извозом». К партии и большевизму это никакого отношения не имело. На этот раз, изменяя себе, Ленин заинтересовался моим случаем.

– Пойдемте в кафе, вам нужно подкрепиться, – сказал он.

В кафе, отвечая на вопросы Ленина, пришлось рассказать детали моего «ремесла» и почему такой тяжелой оказалась перевозка вещей Петрова.

– Как далеко до места назначения?

Я развернул листок Петрова, расстояния на нем не были помечены. Ленин обратился тогда к хозяину кафе. Тот ответил, что до места назначения (повторяю, забыл его название) по крайней мере восемь километров, что оказалось ошибочным: расстояние было гораздо меньше.

– Ну, – сказал Ленин, – не знаю, как вы с вашей задачей справитесь. Вы сделали с повозкой, вероятно, два километра и совсем выдохлись. Что же останется от вас после шести последующих? Видно, придется мне писать некролог и указать, что товарищ Самсонов стал жертвой эксплуатации меньшевика Петрова. Какую сумму он вам обещал уплатить?

– Десять франков.

– Возмутительно! Фиакр за такое расстояние взял бы с него не меньше двадцати франков.

Я не знал, сколько бы взял фиакр, но указал Ленину, что его расчет неверен: если бы я брал за перевозку по тарифу извозчиков, все обращались бы к ним, а не ко мне. Ленин с этим согласился, но самым строгим и серьезным тоном прибавил:

– Все равно меньше пятнадцати франков брать не должны. У Петрова есть деньги, пусть платит. Решено и подписано: меньше пятнадцати франков не брать. Завтра обязательно приходите ко мне и расскажите, чем все это кончилось.

Ленин в это время с великим терзанием