Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

считал такую мысль, конечно, абсурдной и ее высмеивал. Замечаниями Алексеева Ленин был очень недоволен. «А я надеюсь дожить до социалистической революции», – заявил он решительно, прибавив несколько нелестных эпитетов по адресу скептиков[334].

Глубочайшая вера Ленина «дожить до социалистической революции» меня сейчас никак, нисколько не удивляет. Это – аксессуар его двойственной души. С тех пор как его «перепахал» Чернышевский (1887–1888 гг.), он в своем подсознании, в глубинах души, носил социалистический хилиазм[335], присутствие скрытых или более явных элементов которого можно проследить, анализируя его произведения, начиная с самых ранних, написанных в 1893–1894 гг. В Сибири, в ссылке, этот хилиазм как будто исчез, в этот период Ленин в своих политических и экономических взглядах обнаружил поразительную умеренность и трезвость, но в следующем периоде, начиная с «Что делать?», хилиазм опять выплыл наружу. Ровно через год после того, что я слышал от Ленина, он в газете «Вперед» (номер от 30 марта 1905 г.) писал, что социал-демократия «осрамила бы себя», пытаясь «поставить своей целью социалистический переворот»[336]. Но одновременно, проповедуя необходимость «диктатуры пролетариата и крестьянства», он замаскированным путем, фактически бессознательно, толкался к тому самому социалистическому перевороту, который как будто бы отвергал[337]. Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера (при воинственном атеизме) уверенность, что он доживет до нее, – вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность. И, вероятно, здесь нужно искать одно из объяснений его загадочного, непонятного, гипнотического влияния, о котором писал Потресов.

Если при более глубоком знании Ленина мне ни в коем случае не следовало бы так удивляться услышанному от него убеждению, что он доживет до социалистической революции, было другое его признание, не вызвавшее во мне ни удивления, ни чувства неожиданности, встреченное как нечто естественное и понятное. А между тем оно должно вызвать недоумение, слишком уж оно не свойственно Ленину. К этому другому признанию я сейчас и перейду, но могу это сделать не прямо, а проходя только через мостик некоторых моих сентиментов и переживаний, без привлечения которых обстановка признания Ленина станет непонятной.

В России до 1905 г. сочинения Герцена были запрещены. С цензурными выемками первое издание некоторых его произведений появилось лишь в 1907 г. Из всего литературного наследия Герцена я знал лишь его самые ранние статьи, случайно попавшиеся мне в руки в Уфе в старых журналах. Позднее удалось прочитать «С того берега», но не в подлиннике, а в немецком переводе. Может быть, потому, что некоторые страницы «Vom andern Ufer» показались нелегкими для чтения, потребовав словаря, это произведение не оставило в мозгу никакой зарубки. В Женеве впервые пришлось прочитать главное произведение Герцена – «Былое и думы». То было настоящее открытие, полное огромного интеллектуального и эстетического наслаждения. Я и жена моя были буквально покорены талантливостью «Былого и дум», и так как мы оба провели детство в деревне, точнее сказать, в помещичьих усадьбах, нам, как мне кажется, были более, чем другим, близки, душевно созвучны страницы, где Герцен вспоминает свою жизнь в Покровском и Васильевском, подмосковных имениях его отца[338]. В «Былом и думах», в главе о Покровском, есть места, настраивавшие меня в Женеве на острые ностальгические чувства. Например:

В.И. Ульянов (Ленин) в начале XX в.

«Перед домом (в Покровском), – писал Герцен, – за небольшим полем, начинался темный строевой лес, через него шел просек в Звенигород; по другую сторону тянулась селом и пропадала во ржи пыльная тонкая тесемка проселочной дороги, выходившей через майковскую фабрику – на Можайку… Мы жили в деревне до поздней осени. Изредка приезжали гости из Москвы… все друзья явились к 26 августа; потом опять тишина, тишина и лес, и поля – и никого, кроме нас… Дубравный покой и дубравный шум, беспрерывное жужжание мух, пчел, шмелей… и запах, этот травяно-лесной запах, насыщенный растительными испарениями, листом, а не цветами… которого я так жадно искал и в Италии, и в Англии, и весной, и жарким летом и почти никогда не находил»[339].

Мы с женой жили на отдаленной серой окраине Женевы за рекой Арвой. Вероятно, теперь это место застроено, тогда оно было пустынно. Из углового окна нашего жилища было видно кладбище, гора Saleve и через деревья – тропинка, ведущая к французской границе. Из двух других окон в глаза назойливо лез большой пустырь с кучками мусора среди репейника, крапивы и чахлой высохшей травы. Наше жилье с почти отсутствием в нем мебели было невесело, противный пустырь делал его еще унылее. Пустырь и кладбище особенно били по нервам, когда читал о дубравном шуме Покровского, жужжании его пчел, шмелей, травяно-лесном запахе. Отталкиваясь от унылого жилища, всяких неприятностей, мысль подхлестнутая страничкой Герцена, перелетала к другим видениям.

Я переносился в Тамбовскую губернию, в деревню Подъем, где проводил детство и юношеские, достуденческие годы. В памяти вставал обвитый плюшем и диким виноградом старый дом. Вспоминался вечер в деревне. Из деревенской церкви на косогоре несутся тихие звуки дребезжащего колокола. Старые ветлы на плотине у пруда склонили усталые от дневной жары ветви. Где-то в саду, перелетая с ветки на ветку, поет иволга. Клумбы перед домом переполнены цветами: пестрый и нежный ковер из гвоздики, резеды, незабудок, лилий, душистого горошка, петуний, маргариток, левкоев, настурций, астр, циний, герани. Вечером цветы политы и как пахнут! На раскаленный в течение дня солнцем золотой песок вокруг клумб попала вода из леек, и от него тоже несется особый тонкий запах, он особенно силен на песчаных берегах рек. Легкий ветерок приносит с пруда запах свежести воды. Смешиваясь с ароматом цветов, запахом песка, он образует какую-то спаянную воздухом троицу. Это не травяно-лесной запах, которого за границей тщетно и жадно искал Герцен, это другой запах, запах Подъема, родной деревни. В эмиграции (первой – во время царя, во второй – в царствование Сталина) я тоже его всегда искал и редко находил. Видения прошлого, воспоминания обостряли у меня появившуюся тоску по родине. Я начинал ненавидеть Женеву, мечтать возможно скорее возвратиться в Россию. Конечно, не в Подъем, имение уже давно было продано отцом, а куда угодно – в Москву, Нижний Новгород, на Волгу, только бы не оставаться в Швейцарии. Но я не мог уехать. Нужно было иметь два фальшивых паспорта. Один, с которым моя жена могла бы переехать границу, а другой для меня, и не только для переезда через границу, а достаточно солидный, с которым я мог бы жить, будучи на нелегальном положении. Паспортов не было. За ними эмигранты становились в очередь. Не было и другого, для отъезда