Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

женщины развили в себе чувство отвращения и стыда по отношению к ритуалам иерархического подчинения, публичным пыткам и другим демонстрационным проявлениям бесчеловечности[101]. Для современного большинства – война и насилие – это отвратительные и презренные действия, недостойные «цивилизованных людей».

Тем не менее надежды мыслителей раннего Просвещения в большинстве своем обернулись кошмаром: современность превзошла все предыдущие эпохи по масштабам насилия и жестокости, а также значительно увеличила масштабы социального исключения. Как уже отмечалось, ни один период в истории человечества не может сравниться по количеству убийств с XX веком (см. главу 5). Хотя современность в значительной степени избавилась от открытых и публично демонстрируемых проявлений неравенства и насилия, эта эпоха также является временем, когда и насилие, и неравенство достигли беспрецедентных масштабов. Мало того, что современность преподносит нам мировые войны, геноцид и насильственные революции, именно в этот исторический период человечество сталкивается с непревзойденным экономическим и социальным неравенством между людьми и группами по всему миру. Например, нынешнее глобальное распределение богатства демонстрирует разительную полярность: 1 % самых богатых людей в мире владеет 40 % всех мировых активов, а еще 9 % – оставшимися 45 %. В то же время более 50 % населения мира владеют менее чем 1 % мирового богатства (Davies и др., 2006: 26). Чтобы лучше понять это несоответствие в контексте экономического неравенства, добавим, что три самых богатых человека в мире владеют активами, стоимость которых превышает совокупный валовой внутренний продукт 48 беднейших стран (Gafar, 2003: 85).

Более того, большинство экономистов считают, что неравенство доходов, как и неравенство в распределении богатства, продолжало расти во второй половине XX и начале нынешнего века (Milanović, 1998; Atkinson, 2002). Очевидно, что владение богатством и доход – слишком грубые показатели, чтобы учесть все тонкости социальных отношений, и они не всегда дают четкое представление о социальном расслоении. Например, в большинстве коммунистических государств собственность и доход практически не влияли на социальный статус или политический вес человека, но это само по себе не препятствовало формированию жесткой социальной иерархии. Однако приведенные данные свидетельствуют о том, что современные общественные порядки очень далеки от достижения провозглашаемых ценностей социального включения и большего равенства. Хотя досовременные правители также были способны монополизировать существовавшие активы, им не хватало организационных и идеологических средств для управления таким огромным богатством. Важно отметить, что в отличие от королевской власти и аристократии, которым практически не требовалось искать оправдания столь разительного социального неравенства, современные общественные порядки нуждаются в продуманном подтверждении классовой и статусной асимметрии.

Отсюда возникает главный вопрос: как можно примириться с таким очевидным социальным неравенством и кумулятивным ростом масштабного насилия, одновременно отстаивая неиерархические принципы социальной интеграции и мира? Один из способов ответить на этот вопрос состоит в том, чтобы рассматривать людей как циничных индивидов, преследующих лишь собственные интересы, для которых декларируемые принципы – не более чем «фиговый листок», используемый в целях маскировки их реальных (эгоистических) интересов. Например, и марксистская модель, и модель рационального выбора принимают одну из версий данной позиции. В то время как марксисты – такие как Лукач (Lukacs, 1971) и Альтюссер (Althusser, 1994), – фокусируются на структурных детерминантах «товарного фетишизма» как формы (ложного) классового сознания, мощного симптома недуга, формирующего человеческие отношения при капитализме, сторонники рационального выбора, Эльстер (Elster, 1985), Будон (Boudon, 1989) и Хехтер (Hechter, 1995), интерпретируют такое поведение как инструментально рациональное в сложившихся обстоятельствах. Однако обе эти модели оперируют чрезмерно экономическими, волюнтаристскими и антиисторическими взглядами на социальное поведение. Суть в том, что этот онтологический диссонанс не является уникальным для капиталистических социальных порядков. Зачастую он выходит за рамки простых индивидуальных решений и выбора и представляет собой исторически специфический феномен. В отличие от досовременного мира, где существовала четкая конгруэнтность между доминирующей моралью и соответствующими иерархическими и насильственными практиками, современность проповедует социальное включение, всеобщий мир и равенство, практикуя при этом массовую резню и крайние формы социального исключения (Malešević, 2007). По большей части такая ситуация является структурно обусловленным феноменом, когда рост кумулятивной силы социальных организаций, и особенно монополизация насилия современными государствами, приводит к ряду непредвиденных последствий социальных действий. Более логичный ответ на этот вопрос можно найти в идеологической взаимосвязи между войной и социальным исключением. Я утверждаю, что современность породила непредвиденные структурные условия, в которых социальные организации могут полагаться на процессы центробежной идеологизации, чтобы противопоставить войну социальному неравенству, тем самым подтверждая существование и того и другого. Несмотря на то, что в современном мире практика и риторика социального неравенства или коллективного насилия сами по себе считаются в основном неприемлемыми и в целом нелегитимными формами действия, использование одной из них для противопоставления другой оказалось вполне успешной политикой. Когда эти две формы возникают по отдельности, они быстро обесцениваются и осуждаются: ни одно современное правительство не может с легкостью начать завоевательную войну, и для большинства государств любая попытка прибегнуть к организованному насилию требует приложения огромных усилий для оправдания своих действий как на внутренней, так и на глобальной арене. Точно так же ни одно современное государство не может поработить своих граждан или ввести дискриминационные нормы в судебной системе, не вызвав громкого всемирного осуждения, вплоть до исключения из состава участников ведущих международных организаций.

Однако, когда социальное исключение и насилие риторически и эмпирически объединяются в процессе идеологизации, действия социальных организаций часто получают народную легитимизацию. Поскольку идеологические доктрины представляют собой сложную, изощренную и часто противоречивую совокупность идей и практик, они способны примирить то, что в обычных условиях кажется непримиримым. Например, Французская революция 1789 года, революции в России 1917 года и в Румынии 1989 года были совершены во имя высших этических принципов Просвещения: свободы, равенства, братства, торжества разума, мира, справедливости, терпимости и демократии. Более того, все эти три революции задумывались как попытка радикально изменить характер социального расслоения путем отстранения от власти экономически, политически и социально доминирующих классов и статусных групп. Однако в каждом случае революция сопровождалась жестокими и кровавыми событиями, в ходе которых попирались все провозглашенные ими идеалы и погибало большое количество людей. Кроме того, вместо устранения социального неравенства все три революции в конечном итоге породили новые формы социального исключения.

Аналогичным образом бомбардировка Дрездена, столицы германской земли Саксония, которая не имела военного или стратегического значения, но привела к гибели до 40 000 мирных жителей, была проведена, по словам главного маршала авиации Артура Харриса, в целях «приближения конца войны» (Taylor, 2004) и отстранения нацистской политической элиты от власти в Германии. Тем не менее даже столь крайне жестокие эпизоды воспринимаются