Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

стала поворотным моментом в истории, поскольку она привела к резкому падению могущества и авторитета аристократии, вызвав тем самым переворот в традиционных социальных иерархиях. Как показывает Гальперин (Halperin, 2004), окончание Первой мировой войны во многом стало настоящим «концом феодализма», поскольку средневековое наследие земельной (воинской) аристократии было разрушено массовым участием в войне рабочих, крестьян и других социальных слоев[98]. В результате по окончании войны произошло беспрецедентное перераспределение земельных владений по всей Европе. При том, что участвовавшие в войне крестьяне и другие бедные группы населения в некоторых случаях оказались в выигрыше от этого процесса, в Центральной и Восточной Европе главными его бенефициарами стали финансисты и купцы, нажившиеся на военных контрактах, фермеры-арендаторы, а также окружные и районные сельские управы. Например, в Англии четверть всех земельных наделов сменила владельцев, что стало крупнейшей передачей земель со времен нормандского завоевания (Montagu, 1970). Несмотря на то, что Первая мировая война ознаменовала упадок аристократии, она не изменила кардинальным образом модели социального неравенства в отношении других слоев общества. Как утверждает Гальперин (Halperin, 2004: 153), «условия военного и послевоенного времени в целом снизили уровень благосостояния в социальной структуре». Это означает «сохранение довоенной социальной структуры», что нашло свое отражение в незначительных изменениях в динамике послевоенного промышленного развития. Гораздо более существенная трансформация социальной стратификации произошла после Второй мировой войны. «Только после Второй мировой войны произошел переход к системе производства, ориентированной на повышение уровня жизни рабочих. Такой переход, как ранее в США (в 1860-х годах), так и в России (1917–1922 годы), состоялся в результате затяжной и кровавой гражданской войны между элитами» (Halperin, 2004: 118).

Хотя Вторая мировая война не стала, как ее иногда называют, «полным уравнителем классов», зависимость государства от участия в ней всего населения означала, что некоторые слои получили значительные выгоды благодаря своей вовлеченности в военный процесс. Однако влияние на социальное расслоение было при этом различным в зависимости от социальных и геополитических условий, в которых оказались разные государства. Так, в США мощная промышленная база и удаленность от полей сражений способствовали росту среднего класса отчасти благодаря появлению так называемых общин военного бума. Один из наиболее интересных с социологической точки зрения примеров такого бума связан с поселком Уиллоу Ран в Детройте, где компания Ford Motor Company разместила крупнейший в мире завод по производству самолетов-бомбардировщиков. В то время как непосредственно на заводе работали более 40 000 человек, в крошечную фермерскую общину съехались до 250 000 человек со всех концов США. Как показывает исследование Лоуэлла Карра, община Уиллоу-Ран воспринималась и использовалась как важное средство социальной мобильности для тысяч семей из низшего класса, которые успешно и относительно быстро поднялись по социальной лестнице до уровня представителей среднего класса (Carr и Stermer, 1952). Положение европейских стран было совершенно иным. В некоторых случаях в выигрыше здесь оказывались крестьяне и промышленные рабочие. Например, в Великобритании правительство использовало продовольственные субсидии для удержания под контролем стоимости жизни, одновременно повысив заработную плату в отраслях военного производства на 80 %. Кроме того, для стимулирования полноценного участия рабочих в военных действиях правительство ввело систему распределения, основанную на принципе «справедливой доли», которая учитывала интересы представителей каждого класса; ввело общие для всех повышенные нормы питания и реализовало масштабные программы в области социальной политики. Кроме этого, служба в армии предоставляла такие возможности для получения образования, которые были недоступны для рабочих в других странах (Marwick, 1981: 216–22). Поскольку Франция была оккупирована на ранней стадии войны, здесь спрос на промышленных рабочих оказался существенно ниже, а из-за нехватки продовольствия реальными бенефициарами войны стало крестьянство. Так или иначе, во всех этих случаях мировые войны оказались ключевыми катализаторами социального расслоения.

Следующий момент заключается в том, что стратификация по-прежнему остается связанной с насильственным аппаратом социальных организаций. Хотя очевидно, что в 1970-е годы Швеция была гораздо менее иерархичной и менее жестокой по сравнению с тем, какой она была в XV веке, источником формирования характера социальной структуры и в том и в другом случае выступал, по сути, все тот же организационный контроль над средствами насилия. Тот факт, что в условиях более раннего порядка с характерным доминированием небольшого числа воинов-аристократов контроль над насилием был территориально рассредоточен, а в другом случае аппарат насилия был легитимно монополизирован национальным государством, вовсе не означает, что в 1970-е годы шведские модели социального включения и исключения не имели с насилием ничего общего. Напротив, само существование и стабильность современной системы стратификации глубоко укоренены в организационной монополии государства на применение насилия. Эта монополия не только предотвращает беспорядочные избиения и убийства представителей одного социального слоя представителями другого, но и препятствует несанкционированной коллективной и индивидуальной узурпации классовых или статусных ролей. Современные индустриальные социальные порядки являются пацифистскими и экономически продуктивными именно благодаря существованию почти абсолютной монополии на насилие и идеологическим усилиям единственной социальной организации – современного национального государства. Вынесение насильственных конфликтов за внешние границы национальных государств не только приводит к внутреннему умиротворению (Giddens, 1985; Hirst, 2001), но и способствует централизации и концентрации орудий насилия в руках государства.

Следовательно, в отличие от прежних политических систем, современные государства могут опираться на суды, полицию и армию, чтобы поддерживать существующие системы стратификации. Если в средневековой Европе те, кто владел орудиями уничтожения, могли довольно быстро перекраивать существующие социальные иерархии, то монополия на насилие, которой обладает современное государство, гарантирует сохранение социальных иерархий в их существующем виде.

Тем не менее ни один из описанных выше процессов не привел к подавлению внутренних социальных конфликтов и не устранил насилие из общественной жизни. Вместо этого насилие просто стало незаметным. Из-за того, что государственная монополия на насилие глубоко укоренилась и рутинизировалась, оно оказалось нормализованным и, соответственно, почти невидимым для населения. Однако любая попытка бросить вызов существующему социальному порядку тут же выявляет насильственную природу социальной стратификации в условиях современности. Мы, современные люди, можем наслаждаться беспрецедентными свободами, но лишь до тех пор, пока не беремся за решение своих экономических, политических и социальных проблем собственными силами: бездомный, нашедший приют в нежилом доме, принадлежащем частной корпорации, будет немедленно и жестко выселен; драка между двумя пьяными друзьями может привести их обоих в тюрьму; родители, решившие не отдавать своих детей в начальную школу (и не обучающие их на дому), будут строго наказаны; частный дом, построенный без разрешения, будет снесен; безработная мать-одиночка, которая не может оплатить банковский кредит и счета за квартиру, может столкнуться с тем, что ее детей заберут социальные службы; а подросток, носящий в кармане перочинный