Читать книгу - "Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский"

решился дать им сражение; те же «звероподобные люди», по выражению летописца, на расстоянии трех столетий оказывают решительный отпор попыткам новообращенного грузинского царя Мириана ввести христианство в их среду. Эти показания грузинских анналов не заслуживают, правда, большого доверия, ввиду доказанного Паткановым факта более позднего их происхождения; но древность пшавов все же остается несомненной, так как язык, на которым они говорят, богат выражениями и словами, попадающимися в старинном церковном языке грузин и не употребительными более в их разговорной речи. При всей своей древности народ этот все еще живет условиями родового быта, удерживая в то же время некоторые черты и более ранней стадии развития. Характер занимаемой им местности в значительной мере объясняет причину такого консерватизма. Теснимый со всех сторон горами, отрезанный от южных соседей, грузин, с трудом переходимой рекой, древний пховель – родоначальник современного нам пшава – сохранил в первобытности те самые общественные и юридические порядки, слабые следы которых уцелели еще в обычном праве грузинского крестьянства. Исторические условия, в свою очередь, вызванные к жизни в значительной степени географическими причинами, также немало содействовали такому исходу. Пшавы, в отличие от грузин и подобно хевсурам, не знали ни сословий, ни крепостной или феодальной зависимости. Их принадлежность Грузии выражалась не в платеже определенной подати, а в великодушной помощи в минуту опасности в сообществе хевсуров и тушин – этих надежных защитников грузинской независимости.

Разобщенность с прочим миром и почти совершенная обособленность исторических судеб причина тому, что и христианство сделало в Пшавии сравнительно слабые успехи; оно доселе носит в ней характер чего-то внешнего и формального, не устраняющего возможности переживаний из более ранней эпохи язычества и позднейших заимствований у магометан.

Все это вместе взятое делает из пшавов, этого небольшого народца – с населением не более как в шесть с половиной тысяч душ[319], – любопытнейший предмет исследования для археолога. Интерес, возбуждаемый ими, еще возрастает по причине счастливой одаренности этого народа, богатства его фантазии и легкости, с которой в звучных виршах, так называемых «лексах», он передает впечатления, производимые на него как явлениями повседневной жизни, так и немногими историческими событиями, наложившими печать на его прошлое. Этнограф и юрист находят поэтому ценный для них материал не в одной лишь записи бытовых фактов и юридических обычаев пшавов, но и в изучении многочисленных народных стихотворений, собранных и частью опубликованных уже местными уроженцами[320]. Содержание этим песням доставляет обыкновенно изображение повседневной жизни горца с ее радостями и печалями, с ее борьбой с природой и погоней за личным счастьем.

Все, что выходит из этой сферы, носит печать убийственного однообразия: только и слышишь, что о столкновениях пшавов с хевсурами и в особенности – с лезгинами, которых, по крайней мере в песнях, они избивают немилосердно. Далеко не все, сообщаемое историческими лексами, должно, впрочем, считаться вымыслом. Археологоческие находки нередко подтверждают показания легенды, определяя место и приблизительное время совершения повествуемого ею факта. Для примера приведу в буквальном переводе следующий поэтический рассказ, пользующийся в народе большой популярностью, и покажу затем, какое подтверждение он находит в данных археологии. «Кто сказал, что в Чаргале (одном из аулов арагвской Пшавии) воины плохи? Да окаменеет язык у сказавшего эту неправду. В ущелье Абхушо и Чичахеви истребили чаргальцы триста лезгин; в ущелье этом течет теперь целая река (Алазань) крови. Впереди несутся по ней щиты и мечи, а позади головы убитых лезгин. Слышится горький плач дочери хана Джабан. Кто будет теперь созывать гостей и угощать их, как в старину». Предание, давшее повод к сложению этой песни, говорит о некоем герое – пшаве из рода Гачауровых, уроженце Чаргала, служившем в молодости в гвардии грузинского царя Соломона. Пшавец этот, во главе отряда в двести человек, загородил дорогу лезгинскому воеводе Тамасхану, уже спустившемуся с гор, и в ущелье Апшухо, выходящем в долину Арагвы, разбил его наголову. Сам Тамасхан пал от руки Гачаури, успевшего проникнуть в его палатку. Все драгоценности Тамасхана сделались добычей убийцы. Когда царь Соломон предложил ему в награду за победу дворянство и даже княжеский титул, Гачаури отказался от того и от другого, выговаривая себе только одно право удержать захваченную им добычу. Царь охотно дал на то свое согласие; Гачаури же раздал по пшавским церквам всю доставшуюся ему посуду и утварь. Шлем самого Тамасхана достался чаргальской церкви и доселе хранится в ней, служа для питья пива в день религиозного празднества, посвященного памяти Гачаури и приходящегося на Вознесение. Шлем этот сделан из меди, вызолоченной снаружи, и имеет конусообразную форму. На месте, на котором, согласно преданию, дано было сражение, встречаются многочисленные могилы, из которых некоторые уже разрыты жителями, находившими в них бусы и металлические вещи. Сделанная мной раскопка раскрыла следующие подробности погребального ритуала: покойник обращен лицом на восток; в голову его положен четырехугольный камень. Вся могила, длиной в два и три четверти аршина и шириной в 14 вершков, выложена кругом плитным камнем сухой кладки; в серединной части она шире, чем в головах и ногах; это совпадает с положением костей рук, лежавших под прямым углом к прочим частям скелета, и в свою очередь указывает на то, что у покойника они были раздвинуты в обе стороны. На высоте семи вершков могила прикрыта тремя каменными плитами, на которых, в свою очередь, навалена земля. Из предметов найдена была только кольцеобразная медная застежка с шарниром весьма тонкой работы; застежка эта снаружи вызолочена. Приведенные подробности ритуала указывают на довольно позднее происхождение и на факт погребения в ней христианина, иначе лицо мертвеца было бы обращено к югу, по направлению к Мекке.

Ничто не мешает поэтому предположению, что погребенный – один из тех павших пшавов, о которых повествует вышеприведенная легенда.

В народной памяти сохранилось воспоминание и о двух других героях, также предводительствовавших пшавами в битвах с лезгинами. Имена их – Сула и Гуртгела. Записанная мной легенда считает их родными братьями. Согласно ей, они пали в один и тот же день в славной битве в Чарглискари – ущелье, ведущем к Чаргалу. В лексах приводятся слова оплакивающей их кончину матери: «Сыны мои, Сула и Гуртгела, лежите вы ранеными в Чарглискари, держа в руках щиты и защищая ими друг друга от палящих лучей солнца». Чаргальцы доселе указывают место жительства обоих братьев, прибавляя, что к нему однажды спустился сам святой Георгий, Большинство исторических легенд заняты, однако, повествованием не о военных успехах пшавов, а о мирной пропаганде в их среде христианства тем самым Копалой, которого и хевсуры