Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Бабушка прижала меня к себе, в словах не было необходимости. Если она тебя любит, это видно сразу, без эмоций и прикрас. Это было по-настоящему – прямо как ее хлеб, с жаром и уверенностью поднимавшийся в большой черной печи. Дедушка положил мне на голову большую тяжелую руку и посмотрел на меня с удовольствием, а я на него – с радостью. Отец пожал руки родителям, затем занялся нашим багажом, одновременно обсуждая с дедом нашу поездку в новом «паккарде». Меня проводили ко мне в комнату; бабушка волновалась, не выросла ли я из резной деревянной кровати, расписанной колокольчиками.

Мать телеграфировала, что она по мне скучает, так что нам пришлось уехать раньше, чем планировалось. Бабушка передала со мной банку своего лучшего варенья матери на завтрак и крепко обняла меня. Я уцепилась за нее и плакала. Дедушка подарил великолепную маленькую лисичку, которую выстругал специально для меня, так что я еще немного поплакала. Отец велел прекратить мелодраму и лезть в машину; затем по всей форме попрощался с родителями, и мы отъехали. Мне было не важно, что это выглядит театрально – я всю дорогу вниз по холму махала им. Всего четыре дня, но какие чудесные!

– Ангел мой! Как я по тебе скучала! Моя жизнь без тебя опустела! Я не спала ни разу, пока тебя здесь не было! Тами ничего не умеет делать правильно. Она перепутала все карточки из цветов. Обслуживание в отеле вдруг стало ужасным. Снаружи репортеры, только меня и ждут, мне приходится спасаться от них через черный ход – и это в Европе! Прямо как в Чикаго! Папи, почему ты не забрал Тедди в Ауссиг? Каждый раз, когда мне была нужна Тами, она «гуляла с собакой». А пока она наконец вернется, я уже все сделаю сама!

Она целовала меня в глаза.

– Твое прекрасное лицо. Как мне не хватало твоего прекрасного лица! – Она отошла назад, чтобы осмотреть меня. – Твои волосы – когда ты в последний раз мыла голову?

– Прости меня, Мутти. Посмотри, что мне сделал дедушка. – И я показала ей на ладони великолепную лису.

– Радость моя, пойди переобуйся и вымой руки. Папи, ты должен прочитать эту телеграмму и сказать мне, что отвечать, – сказала она, направляясь к письменному столу.

У себя в комнате я завернула лисичку в самый чистый носовой платок и засунула глубоко в ящик ночного столика. Могла бы и не нарываться. Она ненавидела, когда мне нравились подарки от других, считалось, что я должна любить только ее подарки. Может быть, про замечательное бабушкино варенье лучше вообще не упоминать? Безопаснее всего вообще не говорить о моей дивной поездке! Тами одарила меня беглым приветственным поцелуем – она выглядела осунувшейся, абсолютно истощенной.

За время нашего отсутствия господин Ярай, надо полагать, сделал что-то не так, или же пресса подобралась слишком близко, потому что внезапно по всем комнатам пронеслась оберточная бумага, Вена исчезла в облаке пыли за нашим «паккардом», а мы ехали в Зальцбург – лучшую из всех возможных реклам для Австрии: цветущая горная деревня с замком Спящей красавицы и замысловатыми фонтанами, украшенными гирляндами с изображениями Моцарта; культура сочилась там из каждой трещины между булыжниками. Конечно же такие опереточные декорации немедленно требовали костюмов, и мы отправились к лучшим в мире тирольским галантерейщикам, Ланцам из Зальцбурга. Платья с узким лифом, накидки, шляпы, охотничьи куртки, юбки, оборчатые крестьянские блузки, пуговицы из серебряных монет или оленьей кости, и везде вышита горная флора и фауна. Можно было бы вырядить десять дорожных свит «Принца-студента», и на их складах ничего не поубавится. Матери потребовалось всего несколько минут, чтобы преобразиться. В темно-зеленой юбке, черном строгом жакете со своими особенными фестончатыми отворотами бутылочного цвета и пуговицами из серебряных монет, и опять же в бутылочно-зеленой дерзкой велюровой шляпе, украшенной великолепной щеточкой из щетины кабана, она была похожа на шикарную австрийскую бургомистершу. Мы с Тами справлялись не так успешно.

– Муттиляйн, прошу тебя! Я не могу носить все эти прекрасные вещи. Это все чересчур дорого! – все время шептала Тами, пока мать забрасывала вешалки с одеждой в кабинку для переодевания.

– Тами, не глупи. Нельзя же ходить по Зальцбургу одетой как венская госпожа или какая-то туристка. Надень это голубое платье с рукавами с буфами и красный полосатый передник и иди сюда, я на тебя посмотрю! – приказала мать, после чего перешла на меня: – Радость моя! Больше на один размер? Это невозможно. Выйди сюда, дай на тебя посмотреть!

За спиной матери собрался завороженный круг покупателей, по достоинству оценивших целенаправленность и мастерство, с которыми она одевала своих подопечных. Я приготовилась к инспекции. Ватный чехол для чайника – доярка, с которой что-то не в порядке! Я была уверена, что слышу, как публика хихикает.

– Да… жилет слишком тугой. Выпрямись! Сутулясь, ничего не скроешь, только сделаешь хуже. Может быть, я смогу найти что-то темное! Сними это и жди! – И она устремилась прочь, твердо решив достичь невозможного.

Отец также подвергся метаморфозам, отказавшись лишь от кожаных шорт с подтяжками, украшенными эдельвейсами. Наконец мы оказались на улице – вылитое семейство фон Трапп на прогулке. Это задало стандарт для всех наших будущих визитов в Зальцбург. В наши списки багажа был внесен новый чемодан, помеченный «Австрия – Зальцбург спец.». Каждый год, пока Гитлер не захватил Австрию без малейшего усилия, мы ездили туда играть доярок среди лютиков.

– Папиляйн… – У матери рот набит венской колбасой и горячим картофельным салатом (мы были очень последовательны, меню обычно соответствовало костюмам). – Я хочу австрийский крестьянский домик – старый и прекрасный, с темно-зелеными ставнями, маленькими окошками и белыми кружевными занавесками, с полностью резным фасадом и со стихотворением над дверью, и с цветочными ящиками, полными красных гераней, перед каждым окном. – Она взяла себе еще огуречного салата и черного хлеба. – Ганс носил бы свои прекрасные тирольские пиджаки, Брайан мог бы гулять, Ребенок бы плел венки из полевых цветов, Тами кормила бы цыплят, я бы готовила всякие овощи с огорода, а ты бы сидел на солнышке на темно-зеленой скамейке и читал газеты. Мы могли бы даже завести настоящую корову!

Отец уже вытащил свою записную книжку Hermès и принялся записывать все необходимое для ее «деревенского счастья». Никто из нас не сомневался, что он способен найти в точности такой дом, какой был заказан.

– Мутти, сейчас слишком поздно. У тебя осталось мало времени, но после следующего фильма – пожалуйста. Сейчас Ганс ждет тебя,