Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

однако размер сам по себе не предопределяет масштабы социального неравенства. Например, сравнивая современную Россию с ее аналогом советского периода, можно убедиться, что размер и стратификация не обязательно эквивалентны. На самом деле этот пример наглядно демонстрирует, что размер территории и численность населения могут быть обратно пропорциональны уровню социальной иерархии и неравенства. Тот факт, что современная Россия имеет меньшее население и меньшую территорию, чем Советский Союз, не означает, что она является автоматически менее иерархичным и менее стратифицированным обществом. Напротив, как показывают все имеющиеся исследования, уровень социального неравенства среди российских граждан резко возрос: появилась немногочисленная богатая элита и большое количество обедневших представителей среднего класса (Holmes, 1997; Pickles и Smith, 1998; Sakwa, 1999). Если в позднесоветское время за чертой бедности находилось только 1,5 % населения, то к 1993 году эта цифра резко выросла и составила от 39 до 49 % (Milanović, 1998). Кроме того, снижение численности населения и уменьшение территории не привели к сокращению государственного аппарата. Напротив, бюрократическая прослойка значительно увеличилась: к 1993 году российский административный аппарат был «больше, чем центральный государственный и партийный аппарат бывшего СССР и РСФСР вместе взятые» а правительственный штат превышал советский аналог в три раза (Holmes, 1997: 184).

Помимо этого коэффициент участия в военных действиях представляет собой слишком грубый инструмент, чтобы с его помощью можно было оценить всю сложность взаимосвязи между стратификацией и войной. Хотя очень ценно знать, что активное участие населения в войне часто приводит к образованию более эгалитарных социальных формаций, не менее важно изучить структуру и состав военных аппаратов, а также более широких слоев общества, чтобы объяснить имеющееся разнообразие исторического опыта. Несмотря на то, что Андрески прав, что в небольших племенных и клановых эгалитарных обществах практически все мужчины являются воинами, сам по себе этот факт мало что говорит нам о взаимосвязи между стратификацией и участием населения в войне – просто потому, что такими группами войны ведутся очень редко, если вообще ведутся. Как отмечают Текстор (Textor, 1967), Экхардт (Eckhardt, 1992) и Фрай (Fry, 2007), археологические свидетельства, указывающие на то, что кочевники-собиратели вели войны, отсутствуют, и лишь очень редкие находки позволяют предположить возможность ведения войн оседлыми племенами. Экхардт (Eckhardt, 1990, 1992) подчеркивает, что при всем обилии наскальных рисунков, изображающих аспекты социальной жизни homo sapiens, включая сцены охоты, нет ни одного рисунка, изображающего военные действия. Фрай (Fry, 2007: 56) приходит к выводу, что «археологическая летопись не содержит никаких свидетельств существования войн до 12 000 года до н.э.; свидетельства редких войн появляются лишь около 9500 года до н.э.», а признаки крупномасштабных военных действий проявляются только в последние 1800–1500 лет до настоящего времени.

Аналогичным образом, низкий уровень участия населения в военных организациях не обязательно свидетельствует о резком расслоении общества. Например, отмена воинской повинности и создание профессиональной армии в Нидерландах в 1996 году не оказали прямого влияния на социальное расслоение (Ajangiz, 2002). Тот факт, что в Швеции существует призыв на обязательную военную службу и при этом современное шведское общество в целом считается одним из наименее стратифицированных, на первый взгляд, может указывать на то, что модель Андрески в этом случае работает. Однако если принять во внимание тот факт, что шведские военные не участвовали ни в одной войне на протяжении последних двух столетий, а современные вооруженные силы этой страны насчитывают менее 20 000 военнослужащих, становится очевидным, что модель расслоения здесь никоим образом не связана с коэффициентом военного участия (Perry, 2004). Все дело в том, что сама по себе служба в вооруженных силах не дает нам достаточных знаний о социальной структуре конкретного общества. Гораздо более важное значение имеет наличие или отсутствие длительных военных действий. Большинство простых обществ охотников-собирателей не сталкивались с военными действиями, как и большинство современных европейских государств (с 1945 года), поэтому коэффициент военного участия не является в таких случаях надежным показателем социального расслоения. Этот показатель может быть недостоверным даже при наличии военных действий из-за существования значительных различий в связях между обществом и армией. Например, несмотря на то, что Карфагенская империя (575 год до н.э. – 146 год н.э.) являлась олигархической республикой, в войнах, которые она вела (в частности, в Пунических войнах), участвовали наемники, и империя была менее стратифицирована и более демократична, чем многие греческие города-государства, где практиковалась почти всеобщая воинская повинность. В Карфагене не только существовали выборные законодательные органы, профсоюзы и городские собрания, но и решения, принятые народным собранием, часто являлись определяющими в таких общественно важных вопросах, как вступление в войну (Stepper, 2001). С другой стороны, в затяжной ирако-иранской войне 1980-х годов участвовало большое количество военных с обеих сторон, но это не привело к уменьшению социального неравенства ни в одном из вовлеченных в эту войну обществ. Более того, война привела к усилению социального расслоения и росту влияния военной власти в Иране (Cordesman и Kleiber, 2007). Все это говорит о том, что взаимосвязь между участием населения в военных действиях и социальной включенностью и исключенностью нуждается в более детальном анализе.

Манн предлагает гораздо более тонкую модель, связывающую трансформации в социальной стратификации с изменениями, происходящими в геополитике и в сфере гражданских прав. Хотя эта теоретически всеобъемлющая и эмпирически богатая модель проливает свет на связь между коллективным насилием и социальным неравенством, она неоправданно подчеркивает разделение между военной и политической властью, а также роли класса и гражданства, умаляя при этом процесс идеологизации, который имеет важное значение для объяснения моделей стратификации. Манн прав в том, что на протяжении большей части истории коллективное насилие оставалось вне централизованного административного контроля, и только в современности государствам удалось монополизировать его применение. Однако это не означает раздельного и независимого существования политической и военной власти. Напротив, политическая власть напрямую вытекает из способности государства использовать силу или принудительное давление для достижения своих целей. Если политическое действие не связано с силой, оно не имеет надлежащего «антропологического обоснования» (Poggi, 2006: 138). Административный контроль может иметь институциональный резонанс только тогда, когда он укоренен в применении или угрозе применения насилия. Тот факт, что в досовременном мире территориальная централизация власти была незначительной, не говорит нам о взаимоотношениях между политическим контролем и насилием; он лишь указывает, что власть и насилие были территориально рассредоточены. Существование независимых аристократий, обладавших собственными военными аппаратами, говорит только о том, что монополии на применение насилия не существовало, но отнюдь не о том, что политический контроль и насилие представляют собой отдельные социальные сферы.

Суть, согласно утверждению Вебера (Weber, 1968), заключается в следующем: политические