Читать книгу - "Война и общество - Синиша Малешевич"

как они «обозначают право контролировать, использовать и распоряжаться объектами, доступ к которым запрещен всем, кроме их владельца». Исходя из этого, экономическое господство подразумевает «способность принуждать с помощью насилия или угрозы его применения». Соответственно, те, кто контролирует вооруженные силы, регулярно, если не всегда, занимают высшие позиции в стратификационной структуре общества. Однако это означает не то, что высшие генералы обладают непропорционально большой политической властью, или что они занимают высокое положение в обществе, а то, что те, кто занимает высокое положение в социальной иерархии, в большинстве своем могут напрямую использовать военную силу или косвенно опираться на нее[94].

Кроме того, Андрески утверждает, что связь между стратификацией и военной организацией коренится в размере группы. В отличие от малых и разрозненных групп охотников-собирателей, которые не нуждаются в особой координации, крупномасштабные общества не могут функционировать без определенной формы социальной организации. Чтобы облегчить взаимодействие внутри группы, необходимо ввести социальную иерархию, подразумевающую четкое разделение труда и взаимоисключающее делегирование ответственности.

При огромном количестве вовлеченных людей и необходимости действовать оперативно в условиях внешней угрозы контроль со стороны лишь нескольких руководителей оказывается более эффективным, чем любая другая, более массовая форма правления. Поэтому первые организации, как правило, были военными. Тот факт, что ваши соседи создали (военную) организацию, означает, что ваш выбор невелик: «Народы, которые не смогли развить собственную или перенять существующую организацию, неизбежно уничтожались» (Andreski, 1968: 23). Однако появление командных цепочек и контроля, как правило, приводит также к возникновению и накоплению привилегий, отказаться от которых весьма непросто. По мнению Андрески, уровень неравенства можно предсказать, отталкиваясь от размера группы: чем многочисленнее группа, тем выше потребность в эффективной координации, а значит, и в большем социальном расслоении. При этом именно военный опыт в наибольшей степени влияет на модели социального неравенства: «Успех в войне, как ни в какой другой сфере человеческой деятельности, зависит от координации индивидуальных действий, и чем больше группа, тем более необходима координация, и тем более глубокая иерархия для этого требуется… поэтому чем больше группа, тем более выраженным должен быть стратифицирующий эффект» (Andreski, 1968: 29).

Кроме этого, важным показателем является и степень участия в войне. Сравнивая имеющиеся данные о вовлечении широких слоев населения в военные формирования на протяжении всей истории, Андрески выделяет в качестве наиболее важного показателя социального неравенства то, что он называет «коэффициентом военного участия» (MPR). По его мнению, коэффициент военного участия, обозначающий «долю лиц, вовлеченных в достижение военных целей, от общей численности населения», является «одним из самых мощных факторов, определяющих стратификацию» (Andreski, 1968: 33, 73). Если простые, досовременные формы коллективизма, такие как племена и вождества, характеризовались исключительно высокой степенью участия населения в боях, когда, по сути, все мужчины являлись воинами, то в более сложных обществах уровень MPR оказывается значительно снижен. Поскольку монополия на оружие в конечном итоге приводит к монополизации различных привилегий и властного статуса, в сложных социальных порядках уровень MPR имеет тенденцию к постепенному снижению. Это особенно актуально, когда новые технологические разработки, используемые в производстве оружия, позволяют ограничить доступ к участию в военных делах. Как подчеркивает Андрески (Andreski, 1968: 35), «превосходство вооруженных сил над населением растет по мере того, как вооружение становится все более совершенным». Использование бронзовых мечей, боевых колесниц, составных луков и тяжелой кавалерии способствовало формированию немногочисленной избранной касты воинов. В таких условиях быть солдатом означало нести огромные расходы, покрываемые за счет труда большого числа представителей невоюющего, подчиненного населения. Хотя в ранней истории завоевания являлись основным источником рабочей силы, как утверждает Андрески (Andreski, 1968: 38), экстенсивное хищничество может быть контрпродуктивным в долгосрочной перспективе, поскольку оно резко снижает MPR, ослабляя оборонительный потенциал государства: «государства пытаются подчинить себе все более обширные территории, в результате чего существует постоянная тенденция к снижению фактического MPR до уровней, ниже оптимального». Территориальное расширение, не сопровождающееся увеличением коэффициента военного участия, часто приводило к тому, что «огромные империи становились жертвами мелких племен, в которых все мужчины носят оружие». Таким образом, по мнению Андрески, социальная стратификация и участие в военных действиях обратно пропорциональны: социальные порядки, для которых характерны более широкое участие населения в военных действиях и более открытый доступ к оружию, как правило, более эгалитарны, в то время как монополия на применение насилия и профессионализация военных ролей порождают высокую степень стратификации.

Майкл Манн (Mann, 1986, 1988, 1993) также фокусируется на роли военных действий в трансформации моделей включения и исключения. Он концептуализирует социальную стратификацию как «создание и распределение власти в обществе в целом» и как таковую рассматривает ее в качестве «центральной структуры общества», поскольку «сразу в двух аспектах – коллективном и распределительном – она является средством, с помощью которого люди достигают своих целей в обществе» (Mann, 1986: 10). Как уже было указано в главе 2, Манн расширяет веберовское трехстороннее расслоение, выделяя военную власть в качестве автономного источника социального контроля. Он обосновывает разделение политической и военной власти тем, что на протяжении большей части истории административный контроль и применение крупномасштабного насилия практически не пересекались. До эпохи абсолютизма для ведения войн большинству европейских правителей требовалось как согласие, так и военная поддержка со стороны достаточно независимых аристократов, обладавших собственными армиями. Точно так же большинство из могущественных мировых деспотов и императоров в досовременную эпоху были не в состоянии самостоятельно пресечь периодические вторжения кочевых воинственных племен, грабежи пиратов и организованный бандитизм, а также обуздать межплеменную вражду. Только в эпоху модерна государства приобрели способность легитимно претендовать на монопольное использование организованного насилия (через контролируемые государством армию и полицию) и политически закреплять свои привилегии. Таким образом, две формы власти различаются тем, что «политическая мощь – это централизованное, институционализированное, территориальное управление», а «военная мощь – это организованная физическая сила, каким бы образом она ни была организована» (Mann, 1986: 11).

Особенно актуально здесь то, что почти идеальное наложение политической и военной мощи, характерное для современных национальных государств, прочно связано с историческими трансформациями в социальной стратификации. Манн утверждает, что постепенное расширение государственной власти – как внутренней, так и внешней – структурно связано с возникновением классов и наций в качестве двух доминирующих акторов современной эпохи. В то время как аграрные цивилизации являлись слишком иерархичными и слишком децентрализованными, чтобы приспособиться к существованию четко сформированных и охватывающих все общество классов или наций, в условиях современности эти два актора стали «ключевыми для социального развития». Тем не менее теория Манна существенно отличается от общепринятого социологического представления, согласно которому ключевыми факторами такой трансформации являются индустриализация или капитализм (или и