Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

ту карточку – каждый день все два года, пока ее не было… А теперь этой фотокарточки нет, Степан Егорович. Я давно ее искала, да так и не смогла найти. Ее нет. Наверное… новая Татьяна убрала ее куда-то. Наверное, даже сожгла. Оставила лишь самые ранние фотокарточки сестры, по которым ее невозможно узнать, а все поздние, убрала или заменила на свои собственные гимназистской поры. Она будто стерла все, что могло кому-то напомнить о моей настоящей сестре… Как она могла?! Ведь я так верила ей!

Кошкин не сумел ответить. Но, к счастью, кое-что понимать про свою лже-сестру Ольга уже начала. Она была наивной девушкой, доверчивой и довольно легкомысленной. Но вовсе не глупой: значит, поймет и остальное.

У него самого была уйма вопросов к Ольге:

– Эта женщина говорила, что гостила в доме еще при жизни вашего отца, и будто ваши родители сами уговорили ее занять место их дочери. Вы полагаете, это правда? Можете вспомнить, когда именно появилась ваша названая сестра.

– Я мало что помню, я была совсем ребенком… – покачала головой Ольга. – Помню, что батюшка умер внезапно – доктора сказали, от разрыва сердца. Это был немыслимый удар для всех нас. И для матушки особенно. Она не вставала несколько дней, а на похоронах ей сделалось совсем дурно. Прямо в церкви. Тогда-то Татьяна появилась, будто из ниоткуда, бросилась к нам через толпу, стала обнимать матушку, говорить, что «это я, Тата, я вернулась…». Плакала, просила прощения… Она казалась такой искренней тогда, что я, разумеется, тотчас ей поверила…

– А ваша матушка? Она поверила?

– Да! Не сразу… там, в церкви, она долго вглядывалась в лицо Таты, будто бы пыталась узнать. А Тата все говорила и говорила… вспоминала какую-то их совместную поездку к родственникам, какие-то мелочи из прежней жизни. И матушка поверила ей, да. К тому же… у мамы под конец жизни сильно испортилось зрение. Или она просто очень хотела поверить. Но она назвала ее дочкой и сказала, что, раз та вернулась, то теперь все будет хорошо. И ведь здоровье матушки и впрямь пошло на поправку! Она дозволила Татьяне вернуться в дом и занять прежнюю ее комнату. Матушка прожила после еще три года, и даже застала венчание Таты с Анатолем. Разве что внуков не увидела. Все это время они с Татой были очень близки… и матушка никогда не забирала назад своих слов, о том, что признала ее дочерью. И даже перед смертью сказала, что она скрасила ее последние годы. Неужто и мама обманывала всех, Степан Егорович?

– Если и обманывала, то не со злым умыслом. Ваша названая сестра умеет нравиться людям, умеет вызвать их расположение. Должно быть, ваша матушка полагала, что родную свою дочь не увидит уже никогда – оттого приняла в дом несчастную, как ей казалось, сироту. А что же прочие родственники? Ваш дядя, соседи, друзья семьи, прислуга? Они-то помнили прежнюю Татьяну! Не могли не помнить!

– Да, наверное… но ведь разговоры о том, будто Тата самозванка – они никогда и не стихали. По сей день это главная сплетня города. Многие о том шептались, а кто-то и заявлял во всеуслышание, приводил некие доводы…. Господи, я только теперь поняла, почему отлучили от дома старую нянюшку, которая вырастила нас с Татой… и дворника, и горничных, которых я знала с малолетства. Она ото всех избавилась со временем… Я всегда злилась, старалась опровергнуть эти сплетни – а Тата сама же меня и успокаивала, просила не гневаться. Мол, пустые разговоры ни на что не влияют: важней, что и я, и матушка при жизни, и наш дядя твердо стояли на том, что она и есть пропавшая Татьяна Громова. А ведь дядя, Игнат Матвеевич, был главою семьи, главою всего льняного дела в Зубцове, да и за его переделами… Конечно, не много находилось желающих с ним спорить. Уж, право, не знаю, с каким умыслом дядюшка сам подтвердил обман Татьяны…

Кошкин и сам не вполне это понимал. И у Громова уже не спросить – остается лишь догадываться.

– Ольга Ивановна, утром, когда вы покинули комнаты сестры, она с кем-то говорила после? Наедине.

– С дядей… – нехотя, наверное, понимая, что значит, ответила та. – Но они очень недолго говорили, я даже видела, как он выходил. Был сам не свой… и тотчас уехал.

По времени, названному Ольгой, выходило, что Игнат Громов как раз успел бы побывать в собственном доме, взять охотничье ружье и поехать в гостиницу. Да только причин Громову убивать Агафонова Кошкин, как ни старался, выдумать не мог. Зато у лже-Татьяны этих причин хватало с лихвой…

Она чем-то была крайне обязана Агафонову. Обязана настолько, что вынуждена была ввести его в свой круг, принимать в собственном доме наравне с другими гостями. Пообещать руку Ольги его сыну, в конце концов! Неужто он знал о ней что-то, огласки чего она не могла допустить?

Понять, что именно знал Агафонов, неожиданно сумел Кирилл Андреевич, благодаря известной его дотошности.

Покуда Кошкин с Ольгой разговаривали, Воробьев листал все тот же семейный фотоальбом. И вдруг, нахмурившись, протерев очки и надев из снова, он долго и пристально стал разглядывать одну из карточек. А потом хмыкнул, вынул из альбома и предъявил ее Ольге.

Это была карточка общего плана: множество роскошно одетых господ и не менее роскошных дам – в мехах, жемчуге и перьях – праздновали что-то в ресторане с бокалами шампанского в руках. Была среди гостей и Тарнавская – юная, не старше двадцати лет, и ослепительно красивая здесь.

– Это карточка из свадебного путешествия Таты и Анатоля, – пожала плечами Ольга. – Они ездили в Европу – Варшава, Берлин, Париж. Уйму подарков для меня привезли, платьев и украшений…

– Свадебного путешествия, говорите? – еще больше развеселился Воробьев. – А где же счастливый муж Анатолий Павлович? Не вижу его на снимке, сколько не искал.

– Он просто не попал в кадр, – запросто отозвалась Ольга – видимо, сестра научила так отвечать. – Стоит где-то сбоку. Но Татьяне все равно нравилась эта карточка: ее прическа и то, как чудесно она выглядит.

Воробьев покивал.

– В каком году, говорите, они поженились?

– 1883… нет, в 1884! Определенно. Матушка еще была жива.

Воробьев снова покивал и с прищуром посмотрел на Кошкина – но тот и сам пока не понимал, что товарищ углядел такого особенного.

– Вам известно,