Читать книгу - "Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин"

писать стихи (настоящие стихи) – это как научиться летать.

Воденников кажется совершенно, как это называли в детстве взрослые, неприспособленным к жизни. «Не от мира сего».

Но это всё, конечно, ерунда.

Он как раз – от мира сего; и на весы долго придётся что-нибудь докладывать, чтоб уравновесить значение этой удивительной, этой восхищающей меня воденниковской речи – докладывать все эти, знаете, взрослые вещи: сундуки всякие, скрепы, графики, планы – по большей части, не скроем, барахло.

Воденников, говорю, это такой русский народный Босх, или кто там ещё: там всякие жабки, волчки, лисицы, петушки, овцы, кто-то кого-то ест, или все вместе они едят человека (а рядом растёт «одуванчик в крови» из стихов Воденникова: это его краткий автопортрет), – но, как ни странно, никому не больно.

Видимо, потому, что мир – един, и все они, эти звери, – всего лишь слова, всего лишь слово.

Огромное слово про веру и воскрешение.

Господь воскрес – быть может, империю тоже воскресят.

И строчка, как жилка, радостно застучит у виска.

Пасха, Пасха.

Светлая, светлая.

Чистая, чистая.

Грустная, грустная.

Такие стихи у Воденникова.

…Тоже мне, атеист.

Наместник на пепелище

Ефим Бершин: «Поводырь дождя»[83]

Обычно, когда читаю стихи, я ставлю карандашом галочки напротив понравившихся стихов в содержании, и галочки напротив понравившихся или поразивших меня строф в тексте.

Книгу Бершина я – в хорошем смысле – исчеркал всю. Сборник мне понравился целиком, подряд.

Сначала, наверное, надо о самом Бершине. Родился в 1951 году, в Тирасполе. В 1979-м окончил журфак МГУ. Дебютировал как поэт в середине восьмидесятых. Застал Приднестровскую войну, прошёл её в качестве военкора. В отличие от большинства демократической интеллигенции, зная события изнутри, не принял сторону «прогрессивных ценностей», – но принял сторону своего народа и своей, распадающейся, страны. После уже военкорил на первой чеченской.

Написал документальную повесть о приднестровской войне «Дикое поле», роман «Маски духа», выпустил несколько сборников стихов; переехал в Москву.

В сущности, я должен был давно знать его имя – поэты такого уровня у нас наперечёт, – но, видимо, Бершин всегда держался особняком и не толкался локтями. Впервые я его прочитал уже в «нулевые», а лично узнал на одном из (весьма редких, признаться) творческих вечеров в поддержку наших воинов, участвующих в СВО. Казалось бы, после того, как Бершин был, назовём это, «с федералами» и в Приднестровье, и в Чечне – сложно было ожидать иного, – но я всё равно удивился.

Если б тогда я уже знал сборник «Поводырь дождя» – должно быть, не удивлялся бы.

Бершин не разменивается уже ни на какие поэтические мелочи, и берёт главные, в сущности, неприподъёмные темы: судьба Родины (если точнее – её распад; само слово «распад» в книге встречается несколько раз) и Бог.

Как забытую старину

воскрешает дотошный историк,

воскресите при жизни страну.

После смерти – не стоит.

Это – первое же стихотворение. В этом – суть.

Он не радуется (как иные литературные глупцы и подлецы) распаду Отечества. Он мечтает о воскресении его, едва живого, догорающего.

Раз за разом, снова и снова он взывает к Спасителю: «Воскреси опустевшую эту страну».

И в каждом стихотворении сборника видны сполохи этой страны, её уходящие тени, её утихающие голоса.

И где-то, почти мельком, на огромном и страшном фоне, или, если ещё точнее, на другой уже параллели (в сборнике есть цикл «Человек параллельной эпохи») – он сам, автор.

В дождевике, изношенном до дыр,

танцую над асфальтом, как над бездной.

Я – поводырь дождя.

Я – поводырь

воды небесной.

На площадях средь масок и личин,

на улицах, изрезанных трамваем,

я от дождя уже неотличим,

и для людей уже неузнаваем.

(Кажется, Бершин очень любит Ходасевича.)

Звук – выраженье струны.

Власть – выражение воли.

Я – выражение боли

этой несчастной страны.

Бершину невыносимо жалко Отечество своё; и здесь тот случай, когда навязшее в зубах местоимение «этой» по отношению к стране – не корябает слух. Да, этой, а не той и вон той. До той, другой и третьей – ему дела нет.

Родной дом его вот уже три десятилетия как вдруг оказался за границей – и объяснить это нет никакой возможности.

Он риторически спрашивает у своей знакомой, уехавшей за океан:

Ты помнишь старый сквер на берегу лимана?

Сочился из окна задумчивый кларнет.

И пахло сентябрём.

Но из-за океана

ты помнишь этот сквер?

Его сегодня нет.

Ты помнишь этот дом? И за забором, рядом, —

еврейские зрачки продолговатых слив?

И плакала лоза осенним виноградом.

Ты помнишь этот дом?

Его уже снесли.

Ты помнишь тихий Днестр в эпоху листопада

и лодку, что тайком забилась в камыши,

и девочек в трико… и мальчиков…

Не надо.

Не надо вспоминать.

Они уже ушли.

Как же так случилось? Что за напасть пришла? Как имя её?

Впрочем, ни дома уже, ни жены.

Всё растворили апрельские воды,

вдруг обнажившие лик сатаны

на оглушительной свадьбе свободы.

«Свадьба свободы» – вот что сокрушило землю богоданную.

О, как же она омерзительна!

Итак, хвала тебе, Цена!

Чума ухватистого века,

как азбука, как «Отче наш»,

как новая скрижаль завета,

как крестный путь в Ерусалим,

заученная до икоты.

И люди на огни витрин

молились, словно на иконы.

Всё уходило с молотка —

машины, храмы, манекены.

Лишь продавец из-за лотка

сиял, как золото Маккены.

И далее, жуткое:

Цвела реклама над Москвой,

вскрывались реки, словно вены,

по опустевшей мостовой

брели беременные ведьмы.

И ещё более страшное:

Пылает, как геенна,

Великая страна.

Горечь лирического героя книги, этого поводыря дождя, – неизбывна.

Все корабли мои – на шлюпки

разменены давным-давно.

Как размалёванные шлюхи,

рябины ломятся в окно.

Никто не собирает яблок.

Страна устала быть страной.

Лишь месяца