Читать книгу - "Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин"

Штапича всё время хочется убрать от себя подальше – но вместо того, не в силах оторваться, листаешь главку за главкой.

«К собственной пропаже грибники готовятся тщательно. Помимо того, что они выбирают самые ужасные погодные условия, второе великое правило грибника в России – с ног до головы упаковать себя в камуфляж. Понятия не имею, откуда берёт начало эта дикая традиция, но это так: почти каждый грибник считает должным как следует слиться с местностью, чтобы найти его было невозможно. Третье правило, золотое, – не брать с собой вообще ничего: ни еды, ни воды, ни телефона, ни спичек. Свести свои шансы к нулю, зарядиться адреналином в первые же минуты после того, как заблудился. Четвёртое, также нерушимое правило: не сообщать никому о том, куда ты идёшь, где именно войдёшь в лес и какой маршрут планируешь. Ведь эти данные родные и близкие могут использовать в своих целях – например, пойдут собирать грибы по одному тебе известному, баснословно богатому маршруту! Не дай бог спалить „свою“ полянку. К этому основному своду правил можно добавлять опционально и другие. Вот ещё одно, собирательное, но неукоснительно соблюдаемое: всегда действовать вопреки благоприятным обстоятельствам и даже усложнять себе жизнь. Например, выйдя после пары дней в лесу на дорогу, надо сразу точно определить, где ты, чтобы потом попытаться вернуться кратчайшей дорогой – то есть опять через лес. Я уже не говорю о детских азах – если заблудился, мгновенно покинь место, где ты это понял; или – если пришла ночь, продолжай движение любой ценой, покуда не выколешь себе глаз сучком… Я уверен, что наши грибники – это некая аллегория всей жизни в стране. Наши власти, экстренные службы, чиновники и бюджетники всех мастей – каждый из них на самом деле грибник своего дела. Я искренне ненавижу эту грибную черту нашего народа, его святую веру в иррациональность и дискомфорт. Я знаю, что полюбить это невозможно; у Христа не хватило бы на то душевных сил. Этих людей можно спасти, но нельзя им симпатизировать, потому что – возвращаясь к правилам! – любой грибник, даже спасённый из леса, вынесенный людьми из чащи в тяжёлом состоянии, – потенциальный рецидивист. Эта тварь, как только появится у неё возможность, попытается прикончить себя ещё раз. И в каждом русском сидит этот мудацкий грибник, готовый прыгнуть на грабли с разбегу».

Не просто увлекальная, как мы видим, вещь – этот роман Штапича, но и в прямом смысле полезная.

Кстати, никогда не верьте гадалкам, экстрасенсам и прочим проходимцам, рассказывающим: «Я знаю, где найти потерянного человека!».

Впрочем, кого я об этом прошу? Этих самых «грибников», описанных Штапичем?

Очень русская книга про то, что мы из себя представляем.

На ней стоит штамп 18+, – но я б её насильно раздавал детям, пенсионерам и зрителям дурацких программ о ясновидцах.

Ещё бы они читать умели.

Стихоговорящие

Одуванчик в крови

Дмитрий Воденников: «Вот именно так и никак по-другому»[82]

Может такое подуматься: Воденников – русский народный поэтический Босх, ну или Билибин. У него всякие жабки, волчки, лисицы, петушки, овцы, бабочки, жуки, киты, кто-то кого-то ест, – но в целом никому не больно.

То Гавриил Державин доброй бровью подмигнёт, то обэриуты хором закричат, подзывая на помощь.

Всё при первом знакомстве с Воденниковым кажется каким-то легкомысленным. У самых серьёзных в мире поэтов всегда так. Вечно они от музейного пафоса бегут. И прибегают – в самую первобытную жуть.

Начинают осматриваться: что осталось при них. Что потеряли.

Воденников пишет:

А я ещё империю любил

(она б любить меня не стала),

но вот когда она пропала —

не по моей вине пропала, —

я никого не полюбил.

Всё он врёт. Всех он полюбил.

Любимых любил. Отца любил. Собаку любил. Кого ещё надо вам?

В одном не врёт: русский поэт – куда он без империи?

Империя – его коляска, империя – его гроб, империя – его бессмертие.

Иные (глупые) хотят только в коляске кататься, а в гроб не хотят. Ну, мы их отсюда гоним ко всем чертям: катитесь, говорим, прочь, ищите себе место получше.

Сами – остаёмся здесь; по воскресеньям катаемся на гробах по водным гладям; в будние дни ждём ответной любви у империи. Будто звонка из чёрного телефона. Сидим, теребим мягкий шнур, томимся.

Потом вдруг понимаем (Воденников даже знает, когда понимаем, – в 25 лет, или в 26; у меня было позже) – никто не позвонит.

То ли империя ничего не слышит, то ли слышит так много, что на ответные звонки не разменивается. Империя как бы заранее предполагает: все и так в курсе, что мы про империю думаем, что – она про нас.

Тем более, если Бог есть. А раз есть – зачем тогда вообще эта суета, эти церемонии: звонить, объясняться…

Воденников говорит про себя, что он (правнук русского священника) атеист. Он нарочно так говорит: поэт не должен оставлять себе ни одного шанса.

Атеист – а пишет так, что Бог у него повсюду, куда ни ступи.

Иные «почвенники», я заметил, неустанно твердят, что они верующие. А пишут так, будто безбожники. Будто Бога вообще не было никогда.

Потому что Бога мало назвать по имени.

Бога надо назвать по всем его сущим именам.

Составить слова так, чтоб из каждого не буквы смотрели, а тёк свет. Или хотя бы мерцал.

Когда-то были у меня голова,

сердце, язык,

обыкновенные

(я даже не помню какого цвета) глаза.

Теперь только русский язык во мне шевелится,

он знает один, что он хочет мною сказать.

Речь Воденникова поначалу кажется мягкой, доброй и даже, что ли, сладкой. Как рахат-лукум.

Так вкусно, что сил нет. Так вкусно, что в сахаре губы, что пальцы к страницам липнут и глаза слипаются.

Читаешь дальше – и вдруг чувствуешь неприметно снизошедшую в самое сердце жуткую горечь. Такую горечь, что не приведи Господь.

Потом горечь сходит, сходит, сходит – и вдруг иное: будто у родника сидишь. В роднике – травинка и солнышко.

В стихах Воденникова всё на местах: Бог, империя, родничок русской речи.

Стихи у Воденникова: когда на послевкусие накатывает послевкусие.

Это самое сложное, потому что это и есть – музыка.

Вообще говоря, стихи писать труднее, чем прозу.

Прозу, пожалуй, можно даже научиться писать.

А стихи – нет. Научиться