Читать книгу - "Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен"

возвышенными принципами не только пейзажная традиция, но и возникшая в Китае раньше портретная живопись, начиная с первого ее выдающегося представителя, чье имя нам известно, – Гу Кайчжи (IV в.). Согласно знаменитой формуле, также вошедшей среди художников в поговорку, способность передать дух человека сводится к умению наметить зрачки глаз и очертить скулы и щеки: нескольких тонких черт, найденных среди множества тех, что составляют личность, достаточно для обретения общего сходства и постижения внутренней сути (Су Дунпо, Л.Б., c. 454). Портретисту не нужно просить модель позировать, ибо тогда ее массивные, иератичные формы загромоздят взор, сделают образ мутным и непроницаемым[196]. Не нужно даже заниматься всем телом: достаточно найти определенный, свой для каждого человека участок, в котором его личность становится «значимой» (выражает свое и: исы q). В самом деле, разве нет во всяком лице точки, где обнажается скрепляющая его значимость? Высмотренная в густом наслоении форм, она способна приоткрыть глубинное течение жизненных сил, таящийся внутри исток влечения-интенциональности. То, к чему нас всех в той или иной степени приучил (не побудив, однако, к анализу) практический опыт, китайская теория живописи с ее понятием признака подвергла внимательнейшему наблюдению. По словам Оуян Сю, если написать «три волоска» на щеке одного человека или «три крохотные морщинки» в уголках глаз другого, показав тем самым его манеру наклонять голову и поднимать взгляд, то эти почти незаметные черты не только позволят нам сразу узнать портретируемого, но и проявят через характерный нюанс жизненной энергии его сокровенные недра. Мельчайший, едва намеченный формальный элемент вводит нас – именно потому, что он едва намечен, – во внутренний мир человека. Находясь на пороге видимости, он оказывается точкой обнаружения целой цепи невидимых связей.

И все-таки, ненавязчиво оплетая нас нежной сетью этих формул – таких гладких, таких уравновешенных, что они тормозят всякое вопрошание (ибо оно всегда оказывается для них слишком грубым) и в то же время не допускают мысли о том, что к ним что-то может быть добавлено, – китайская идея преодоления формы в чем-то ускользает от нас. Разошедшаяся по текстам не менее широко, чем на Западе – теория подражания, она, однако, сопротивляется теории. Тот же Шэнь Гуа в пределах одной страницы (Л.Б., c. 43; ср. выше.) представляет ее в зависимости от контекста то как «духовный отзвук веяния-энергии» (ци-юньr), то как «измерение духа» (жу шэньs) или, того хуже, принуждает гоняться за ней с целым арсеналом тяжеловесных терминов (значимость, эмоциональность, интенциональность), безуспешно пытаясь извлечь ее из одного-единственного короткого слова: и. Возможен вопрос: почему Китай не попытался прояснить и упорядочить весь этот пучок понятий, выявив все составляющие его содержания и связи между ними? Или, если речь всегда идет об одном и том же – о трансцендентности, с которой форма сопрягается, дабы пропустить через индивидуальное волнение имманентность хода вещей, – зачем, помимо элементарного речевого разнообразия, прибегать ко всей этой терминологической разноголосице? Забраковав ответы-отговорки – те, что ссылаются на понятийную слабость китайского языка или вообще на неспособность Востока к анализу, – мы вправе встревожиться: не прикасаемся ли мы здесь к тому, что не дает разместить себя ни в каком определенном плане – ни в плане логики, ни в плане мистики (потому-то для Запада это и остается почти немыслимым) – и поддается изучению лишь методом проб и ошибок, постепенного умножения подходов и посредств, постоянного переучета следов по мере накопления и запоминания формул? Тот, кто сумеет терпеливо вчитаться в эти изобилующие повторами «Искусства живописи», вскоре почувствует себя свободным от жажды разума выстраивать, абстрагировать, сочленять. Вслед непрестанным советам отрешиться от формы ради выражения влияния, что ее пронизывает, мало-помалу выкристаллизуются связи, логически выделяющие в каждом случае тот или иной аспект: (духовный) отзвук акцентирует характер появления того, что источается незаметно, проходя «через», и потому остается нелокализуемым; измерение духа говорит, скорее, о том неизмеримом, к которому преодоление формы открывает доступ, а также о действии, что незримо вершится в лоне чувственного; ли указывает на невидимое сцепление, направляющее видимые конфигурации; и отражает мобилизующий, волнующий-означающий характер того, что само по себе, в своей глубине, никогда не проявляет себя иначе, нежели как поток энергии.

4

Мы привыкли оценивать работу мысли по различениям, которые она вводит: всё, что мы хотим усвоить и обосновать (схватить – о чем и говорит термин Begriff[197]), нам во что бы то ни стало нужно сначала раскроить, расколоть. Достоинство короткого слова и – в противоположном: оно плодотворно именно потому, что многое сохраняет нераздельным (и поэтому не спешит «схватить» – у-хватить, за-хватить, как мы говорим о понимании[198]). Оно не отделяет окончательно абстрактный план смысла от его эмоциональных, связанных с волением, корней; в движении интенциональности оно не отрывает разъяснение интенции от ее экзистенциальной направленности, а идею – от побуждения; короче говоря, оно не разъединяет цепь мысли-чувства-влечения-жизни. Мало сказать, что оно многозначно: так мы ограничились бы распределением его значений в виде веера и соотнесением их с различными случаями того, что пребывает в преддверии всякого раскола и не представимо ни в каком отдельном плане. «Прежде Неба и Земли есть и» – с максимальной широтой заключает Бу Яньту, обозначая термином и отправную точку побуждения-трансформации мира (Х.Ц., с. 287). И отсылает как к источнику к энергетическому влиянию, которое происходит и движет всё изнутри, которое ведет к появлению и может, следовательно, претвориться в сознательном становлении человека и в точку зрения, и в интенцию (намерение), и в ви́дение, и в состояние души, и в расположение, и в значение, и в желание, и в воление. Его напряжение варьируется от простой наклонности до слаженного стремления: делать что-либо «с и» (ю иt) – значит делать «обдуманно», «умышленно»; но «согласно и» (шуай иu) – значит «беспечно», «по своей прихоти (или воле)». За отсутствием в Китае психологической теории, классифицирующей позиции и способности человека, и сопрягается то с живительным веянием (дыханием, током: и-ци), то с глубинной потребностью (и-чжи), то с аффективным настроением (и-сюй), то с чувством (и-и), то с интересом (и-цю), то с целеустремленностью (вновь и-чжи), то со склонностью (и-сян), то с предвидением (и-ляо), то с воображением (вновь и-сян), то с мыслью (и-сы), то со вкусом (и-вэй)v и т. д. Выше я использовал в качестве самого общего его эквивалента слово «интенциональность», поскольку мне хотелось извлечь полезное зерно из того возврата к первозданному, которым характеризуется мысль Гуссерля, приблизиться к тому «потоку переживаемого», который она усматривает в истоке сознания (оглядываясь вместе с тем на широчайший спектр значений, что открывает декартовское