Читать книгу - "Плохиш и красотка - Фэя Моран"

Ночью, если заснешь слишком крепко, может случиться что-то плохое.

Особенно если тебе всего семь.

* * *

Меня забрали, когда мне исполнилось тринадцать.

Не было никаких криков. Все было даже слишком тихо. Женщина из службы пришла утром, с ней был еще мужчина и полицейский в коридоре, который смотрел куда угодно, только не на меня. У женщины был усталый голос и бейдж на шее. Она говорила спокойно, мягко, почти виновато, как будто хотела, чтобы я поверила, что это временно. Что это правильно и ради моей безопасности.

А я уже давно не верила словам взрослых.

Мне сказали собрать вещи.

У меня и собирать-то было почти нечего: пара футболок, толстовка, зубная щетка, зарядка от телефона, который давно не включался, и старая игрушка, которую мне перед уходом подарил папа и которую я все еще не выбросила, хотя давно выросла из возраста, когда нормально держаться за плюшевые игрушки. Но некоторые вещи перестают быть детскими. Они просто становятся единственным доказательством, что ты вообще была кем-то до этого дня.

Мама в тот момент спала. Или отрубилась. Или делала вид. Я стояла в дверях и смотрела на нее, на спутанные волосы, на худую спину под тонким одеялом, на руку, свисающую с дивана. На полу у дивана валялась ложка м зажигалка.

Женщина за моей спиной спросила:

— Готова?

Нет, подумала я. Но сказала:

— Да.

Меня отвезли в место, которое официально, наверное, называлось как-то прилично. Центр временного размещения, подростковое отделение, что-нибудь в этом роде. Для меня это был просто дом с серыми стенами, дежурным светом в коридорах и ужасным запахом.

Комната была на двоих. Металлические кровати, шкаф, в котором не закрывалась дверца, окно с ограничителем. В коридоре все время кто-то ходил и ругался. Еще кто-то тихо плакал по ночам.

Меня предупреждают о правилах:

не закрываться в ванной надолго,

не брать чужие вещи,

не устраивать сцен,

не пропадать из поля зрения,

не нарушать комендантский час,

если есть мысли навредить себе — сразу сказать.

Я смотрю на женщину, которая все это объясняет, и думаю только о том, что мама, скорее всего, уже проснулась. Что она увидела пустую комнату. Что, может быть, именно это ее встряхнет. Испугает и заставит собраться.

Мне тринадцать, и я уже слишком хорошо знаю, как работают зависимые, но какая-то часть меня все равно надеется на чудо. Наверное, это самое унизительное в любви к таким людям — ты все понимаешь и все равно ждешь.

С Новой я знакомлюсь на четвертый день.

Она сидит на подоконнике в общей комнате, подтянув колени к груди, и жует яблоко. У нее черные прямые волосы, сбитые костяшки на руках и грустный взгляд.

Я решаю завести здесь друзей, потому что еще верю, что люди добрые.

— Привет, — робко здороваюсь я, протянув руку и улыбаясь. — Меня зовут Тиган.

Она долго смотрит на мою руку. Мне даже успевает показаться, будто она боится меня.

— Нова, — шепчет она неуверенно и пожимает мне руку.

А потом я начинаю рассказывать ей выдуманные истории о моей прошлой жизни. Я говорю, что у меня есть собака Бадди, хорошие родители и даже вишневый сад. Сама не знаю, зачем я вру. Может, потому что просто хочу верить, что это правда? Что такое у меня будет?

А может, мне просто стыдно говорить правду. Слишком много времени меня считали ничем. Мне хотелось иметь счастливую жизнь хотя бы в чужой голове.

Нова знает, кто из персонала нормальный, а кто любит власть больше, чем детей. Знает, в какой день дают терпимую еду, а в какой лучше заранее взять лишний батончик. Знает, как пережить вечернюю перекличку, не ввязаться в конфликт и не показывать, если тебе страшно.

А я все жду маму, но никому об этом не говорю.

Я жду, что она позвонит. Придет, потребует меня назад и заплачет перед кем-нибудь достаточно убедительно. Она прекрасно врет. Вдруг на этот раз это сработает не только на очередного мужика или дилера, а на весь мир разом. Вдруг она действительно ляжет в реабилитацию.

Вдруг впервые в жизни выберет меня.

Не помню на какой день, но Нове я все-таки решаюсь открыть тайну о состоянии мамы.

Однажды вечером, когда мы сидим в коридоре на полу и делим пачку печенья, она спрашивает:

— Ты веришь в том, что твоя мама сможет из этого выйти?

Я отвечаю:

— Она обещала, что завяжет.

Нова хмыкает, но без насмешки.