Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

В ФЕВРАЛЕ 2000 года, когда Владимир Путин готовился к инаугурации на пост президента, Василий Митрохин смотрелся совершенно чужеродно в Калифорнии. Старик, по-прежнему одетый как русский крестьянин, прогуливался по пляжу Малибу, прижимая к себе пластиковый пакет с русско-английским словарем. Его сопровождали сотрудники ФБР, в том числе Джон Уайтсайд, работавший над делом Липки. В то время как агенты ФБР с удовольствием брали на завтрак стейк с яичницей, Митрохин упорно настаивал на простой овсянке. Они делали все возможное, чтобы уговорить его дать показания на предстоящем судебном процессе. Но Митрохин чувствовал себя глубоко уязвленным.

За рюмкой водки с черным хлебом он давал волю слезам, заговаривая о смерти Нины в октябре прошлого года. Он умел улыбаться и быть обаятельным, но над ним тяготела какая-то грусть, а также непреходящий страх, что его и на Западе может достать длинная рука чекистов. Вышедшая за полгода до этого книга тоже его совсем не порадовала. Когда водитель из ФБР привез в багажнике полдюжины экземпляров в надежде получить автограф, ему поспешно велели спрятать их с глаз долой. «Митрохин придет в ярость, если увидит их», — предупредили другие агенты ФБР. Он даже не выносил вида книги, названной его именем. Ему претило, что имя Кристофера Эндрю стояло на обложке первым. Но причины его недовольства лежали гораздо глубже.

Митрохин смотрел на свою родину с поразительной ясностью, на которую мало кто был способен. Он видел непрерывную связь с прошлым, которую сам же и задокументировал. «Между старым и новым нет непреодолимой пропасти. Новое вытекает из старого, и нужно знать старое, чтобы понять новое», — писал он в тот год. А что же стало с трехглавым чудовищем, с которым он боролся?

Митрохин наблюдал, как его старый противник меняет обличие. Номенклатура выжила и даже процветала. Она обогатилась и переродилась в олигархов и бизнесменов, повинных в «разграблении» промышленности, которая должна была принадлежать всему народу, а вместо этого стала их личным богатством. Это новое «преступное богатое меньшинство», по его словам, было «готово войти в XXI век в обличии олигархов… Раньше они были товарищами, а стали господами». Конец коммунизма не вернул ту глубинную, древнюю, одухотворенную Россию, образ которой он лелеял. Он принес лишь нечто унылое и кричаще-безвкусное. Никакого социализма с человеческим лицом не было и в помине — воцарился лишь порочный мафиозный капитализм. Эти «хапуги и рвачи» рука об руку с иностранцами разворовывали ресурсы, принадлежавшие российскому народу, — будь то государственная казна, активы приватизированных предприятий или природные богатства страны, — отправляя свои капиталы и семьи за рубеж.

А что же его прежние коллеги? «ЧК по-прежнему в отличной форме», — говаривал Митрохин. Он замечал, что сотрудники новых ведомств вроде ФСБ и СВР, выросших из недр КГБ, по-прежнему называют себя чекистами, пусть даже теперь они превратились в авангард национализма, а не коммунизма. Теперь они служили «нуворишам, банкирам, капиталистам и эксплуататорам, всячески прислуживая мафиозному клану олигархов». Тогда он считал, что чекисты фактически были инструментом новой элиты. Но в последующие годы станет очевидно, что при Путине чекисты твердо вознамерились быть не слугами этой элиты, а ее хозяевами. Они заставят олигархов и бизнесменов из новой номенклатуры склонить колени, чтобы править безраздельно и бесконтрольно — так, как им никогда не удавалось при коммунизме. Одна голова станет править всеми.

Правосудие над прошлым так и не свершилось, считал Митрохин. «Позади у нас 80 лет злодеяний этого триумвирата, направленных против человечества, человечности и природы, и все же у нас не нашлось ничего, что можно было бы предъявить им в качестве обвинения, подобно тому как Нюрнбергский процесс был использован против фашистского руководства Германии». Это злило его. Забвение прошлого позволило темным силам не просто уцелеть, но и переродиться. «В прежние времена часто задавались вопросом: „Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?“ Этот вопрос и сегодня остается без ответа». Архивы — за исключением тех материалов, что он вывез, — оставались наглухо закрытыми. А без правды не могло быть и справедливости.

Наблюдая за тем, как меняется его родина — или, по его мнению, как раз не меняется, — он постепенно терял веру в то, что перемены вообще возможны. «У русских достаточно опыта прошлого, чтобы знать: у страны рабов и господ нет будущего».

Он писал это, наводя последние штрихи в книге, которая должна была выйти исключительно под его именем, без соавторов. Это был «Лексикон КГБ» — словарь того, что он называл «чекистской терминологией», свод официационных понятий, которыми КГБ руководствовался в своей работе. Едва ли эту книгу можно было назвать захватывающим чтением, но она отражала его глубокий архивный инстинкт — все каталогизировать и приводить в порядок. В ней ему наконец удалось немного рассказать о себе самом. «Это издание (как и все другие) — поиск справедливости, и я предпринимаю его во исполнение своего долга человека, русского, гражданина и патриота», — написал он во введении. Но, похоже, это уже мало кого интересовало. Мир ушел вперед. Ведь холодная война закончилась, не так ли?

Митрохин сделал то, что делал всегда на протяжении своей жизни. Он вновь зарылся в архивные папки, кропотливо трудясь в своем маленьком кабинете. МИ-6 назначила нового куратора — умудренного опытом ветерана, владевшего русским языком, чтобы попытаться восстановить испорченные отношения. Проявив терпение, этот сотрудник сумел убедить Митрохина вернуться к работе над запланированным вторым томом его архива совместно с Кристофером Эндрю, посвященным деятельности КГБ в других странах мира. Это требовало времени из-за крайней деликатности вопроса, связанного с выявлением масштабов проникновения КГБ по всему миру. В документах содержались подробнейшие сведения о связях между партией Индийский национальный конгресс и КГБ. В итоге многое осталось за рамками книги. Кое-кто в разведывательном сообществе считал, что дипломатическим соображениям уступили слишком много и следовало раскрыть больше подробностей. Тем не менее даже то, что в итоге было опубликовано, произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Митрохин также вернулся к своим оригинальным рукописям и начал работать над выписками. Он сидел — часто в элегантном костюме и галстуке, в очках, в то время как из окна рядом на него лился солнечный свет, — и открывал синие папки, в которых хранились собранные им записи. Они были напоминанием о других временах, но о той же самой жизни. Предстояло сделать еще так много. В этом труде он обретал своего рода покой и счастье. Он все еще надеялся опубликовать всё.

«С тех пор как я приехал, я занят расшифровкой своих документов. Я