Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

пересказать и, упомянула, кажется, даже и его, Кошкина. Не по фамилии – но имя, увы, упомянула точно. Несколько раз. И, возможно, должность.

Соседка эта, впрочем, ответила ей взаимной откровенностью. Столь же излишней, но обычной в общем-то при долгих совместных путешествиях. Рассказала, что муж у нее преподаватель в Москве, и что уехал вперед нее – потому как она сперва отказалась к нему присоединиться, но потом не утерпела и отправилась следом, на другой день. А сомневалась, ехать или нет, она оттого, что родом именно что из Зубцова, где росла купеческой дочерью.

Выяснилось из того же разговора, что женщина эта прекрасно знала и монастырь на Волге, где Светлана намеревалась остановиться. Знала потому, как в юности отдыхала на дачах близ того самого монастыря, да просила поклониться от ее имени могиле послушницы Аннушки, которую знала живой когда-то…

А под конец, скрепя сердце, призналась даже, что сбежала из отчего дома в пятнадцатилетнем возрасте, когда совершила некий ужасный поступок, немыслимый, по ее словам, грех. Самый великий из всех возможных. И что едет теперь в Зубцов на встречу со своим прошлым, чтобы расставить все по местам раз и навсегда.

Женщина эта представилась Светлане Натальей Яковлевной, а после Татой. А впрочем, в имени она не уверена – тем более что сама Светлана, желая оставить хоть толику анонимности, назвалась ей Фотинией Дмитриевной Шелиховой.

Тата по внешности была строгой, серьезной, одетой в черные цвета и с плотной вуалью на лице. Волосы у нее были темными, довольно редкими, иссушенными и плохими. С проседью – как показалось Светлане сперва. Но после, в долгой дороге, она разглядела, что светлеющие средь темных волос прядки – вовсе не седые, а рыжеватые. Мужчинам то знать не нужно, но так бывает, ежели по природе своей рыжеволосая женщина красит волосы в темный цвет свинцовой пудрой, например. Пудра эта, кроме того, что отвратительно сказывается на состоянии волос и общем здоровье, вымывается довольно быстро, чем и создает впечатление небольшой проседи.

Тем не менее Тата не вызвала у Светланы иных чувств, кроме симпатии – ни о какой криминальной подоплеке ее рассказа она и не думала. Полагала, что уж не ей судить других за грехи. Тем более что истинных мотивов побега Таты из дома пятнадцать лет назад она так и не узнала. Лишь только разговор с Александрой Соболевой – уже в монастыре, гораздо позже – и заставил Светлану взглянуть на свою случайную знакомую иначе… По всему выходило, что тем страшным грехом было убийство девочки, послушницы Анны. Скорее всего убийство ненамеренное, ведь Тата и сама тогда была ребенком. В письме своем Светлана отдельно подчеркнула, что Тата совершенно не показалась ей ни жестокой, ни легкомысленной, ни тем более убийцей – а впрочем, оговорилась, что судить об этом лучше самому Кошкину. И просила его понять, отчего она не сказала и никак не могла сказать всего этого Соболевой…

На этом письмо и обрывалось. Ни постскриптума, ни прощания толком, ни хотя бы намека, что он сможет найти ее где-то, кроме монастыря на Волге… Ох, как Кошкин искал этот намек! Лишь в поисках намека и прочел письмо второй раз и третий. Ничего.

Значит, она хочет, чтобы он отправился за нею в тот монастырь – за тридевять земель по бездорожью? В женский монастырь, куда его, скорее всего, и не пустят – разве что он снова начнет умирать прямо у стен его? Этого она хочет?

Ведь Светлана понимает, что он все равно отправится туда, во что бы то ни стало… Не может не понимать!

Или она сомневается?

Ведь сомневалась же Светлана, что тогда, в Екатеринбурге, в ссылке, он ждал ее каждый день вплоть до отъезда?! Сомневалась – оттого что не верила, будто это возможно. Оттого, что ей страшно было даже представить, что будет, если она приедет, бросив все на свете – и выяснится, что она ему там не нужна. Как не нужна оказалась своему первому мужу.

У Кошкина в голове не укладывалось, как такая как она может в себе сомневаться… и тем не менее это было так. А значит, хоть полуживым, но он доберется до этого монастыря. И без нее в Петербург не уедет.

* * *

Ехать в монастырь не пришлось. Светлана ждала его за северным выездом из города, в леске, на перекрестке проселочных дорог – том самом, который миновать было никак нельзя. И ждала, судя по всему, уже давно.

Он завидел ее издали, правя легким экипажем, а она его разглядела и того раньше, потому как вдоль дороги шла навстречу скорым шагом, то и дело переходя на бег. Ему навстречу. Торопилась, путалась в юбках. Смотрела на него жадно, с мольбой, с несмелой улыбкой. А когда он остановил лошадей, чтобы спешиться – замерла на месте и она. В ужасе. Страх, вот что было на ее лице. Она в самом деле боялась, что он сейчас развернется, да и уедет.

И если и были у Кошкина какие-то сомнения до сего момента – все они испарились разом. Только и осталась острейшая вина, что не помчался к ней, едва очнулся в доме Шувалова, что заставил ждать, заставил сомневаться. Позволил ей лить слезы. Сам себе пообещал сей же миг, что сделает все, чтоб никогда больше ни единой слезинки не скатилось по ее щекам.

Спешился – и тотчас она оказалась в его объятьях. Поцелуи, пылкие бессвязные слова, ее горячие слезы и его просьбы о прощении. Единственное желание на обоих – не размыкать тех объятий никогда и не видеть ничего, кроме глаз друг друга.

– За что простить, глупый? – то ли плача, то ли смеясь, прошептала Светлана. – Это ты меня прости, не стоило мне уезжать…

Снова она потянулась к нему губами, но Кошкин на сей раз отстранился. Взял ее за плечи и заглянул в лицо уже иначе. Не все, оказывается, можно взглядами рассказать: о чем-то говорить следует и словами. И ему ж давно нужно было это сказать.

– За то прости, что я ничуть не лучше других, и тоже вынуждал тебя плакать. За то, что не позволил ехать со мною в ссылку, и что не писал оттуда. Ведь я ни разу тебе не написал, боже… Я полагал, что ты сама знаешь, как нужна была мне там – до последнего верил, что знаешь!

Глаза Светланы расширились:

– Как я могла знать? Ведь из-за меня тебя лишили должности,