Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

l:href="#n_77">[77] и большинством «лейбористов», руководствовалось взглядом, что в случае успеха нашествия на Россию Германия повернет затем штыки на Запад и, усилившись огромными ресурсами восточных земель, сможет нанести смертельный удар Франции и британскому могуществу. Поэтому необходимо самое тесное сближение с Францией, поддержка и гарантии угрожаемым малым державам и военный союз с Советской Россией.

С приходом Чемберлена к власти (1938) первое течение в английской политике утвердилось совершенно определенно. И ярким проявлением его было мюнхенское соглашение (28 сентября), когда Чехословакия была, по существу, обречена. Собственно, до Мюнхена одна Франция была сторонницей активного коллективного вмешательства для спасения Чехословакии. Британское правительство оценивало военное положение весьма пессимистически: «Франция и Англия, даже в случае помощи со стороны России, не будут в состоянии помешать германскому вторжению в Чехословакию»… Единственным результатом, говорится в ноте сэра Эрика Фиппса[78], была бы европейская война, «исход которой надо считать по меньшей мере сомнительным»…

СССР обуславливал своё участие предоставлением советским войскам права прохождения через Польшу и Румынию. Франция многократно оказывала давление в этом направлении на обе эти страны, встречая с их стороны категорический отказ, мотивированный опасением: «раз придут, то не уйдут»… Мало того, глава Польши маршал Рыдзь-Смиглы[79] в беседе с французским послом Ноэми [Ноэлем] высказал взгляд, что Чехословакия всё равно обречена, что Польша «не оставляет притязаний на чешский Тешень[80]» и, вообще, оставляет за собой в этом вопросе «свободу рук»… Словом – доносил Ноэми[81] своему правительству[82], «вне случая, предусмотренного специально нашим соглашением, мы не можем ни в какой степени рассчитывать на Польшу»…

* * *

При таких обстоятельствах состоялось Мюнхенское соглашение – полная капитуляция перед гитлеровской экспансией. Насколько мало, однако, верили тогда, что «мир спасен», сами миротворцы, видно из того, что, вернувшись в Париж, Даладье сделал в палате заявление (4 октября):

– Начиная с сего дня мы должны считать себя в перманентной мобилизации…

А Чемберлен (10 окт.) приступил к формированию «экспедиционного корпуса» …

Между тем, весною 1939 года, под влиянием окончательной расправы немцев с Чехословакией, общественное мнение страны и давление оппозиции заставило английское правительство переменить свою политику. Тогда, впервые, в совершенно определенной форме даны были гарантии Польше, а затем распространены на Румынию и Грецию. Вместе с тем, Англия начала деятельные переговоры о сотрудничестве с Советским Союзом. Что касается Франции, то внешняя политика ее – самостоятельная и шедшая не раз вразрез с английской до Мюнхена, после него стала согласованной.

Переговоры с СССР встретили большие затруднения. Предложение Советов о созыве конференции держав, находящихся под угрозой германской экспансии, провалилось. В свою очередь, Советы не приняли английского проекта – «декларации четырех держав», которая предусматривала, между прочим, коллективные гарантии Польше и Румынии.

Вскоре из дипломатических канцелярий переговоры перенесены были в Москву. Нудные, томительные и неискренние переговоры эти всё затягивались, встречая и ряд формальных препятствий, и коренное расхождение взглядов у договаривающихся сторон. Советская дипломатия требовала заключения политического и 

союза с Британией и Францией и уклонялась от интегральной гарантии Польше и Румынии, с которыми у России были особые счёты. Вместе с тем, Молотов требовал гарантий для других соседей России – для Литвы, Латвии и Эстонии, полагая, что без этого границы России обеспечены не будут… Англо-французская дипломатия уклонялась, ссылаясь на то, что прибалтийские республики не решаются еще принять гарантию западных держав.

Во всяком случае, в первой стадии переговоров было ясно, что англичане, не доверяя Советам, не склонны к слишком тесной связи с ними, и что Чемберлен, верный своей прежней идее, не спешит с заключением договора, всё ещё надеясь, что Гитлер с Польшей или через Польшу ударит на Россию. В первом случае у Англии развязывались бы руки, в обоих – приобретался выигрыш времени для военной подготовки фактически безоружной страны. Ибо Англия, по существу, не имела тогда армии, а воздушный флот её в ряду других держав стоял на седьмом месте…

Проекты сменялись контрпроектами, стороны нервничали, а Молотов ещё 31 мая на заседании Всесоюзного совета счёл нужным сделать недвусмысленное предостережение:

– Несмотря на неудачу германо-советских торговых переговоров, таковые легко могут быть возобновлены…

Москва, очевидно, понимала «игру» Чемберлена, но продолжала переговоры, искусно пользуясь ими, как допингом для других надобностей. Ибо в то же самое время заканчивает в глубокой тайне уже не торговые, а политические переговоры между Москвой и Берлином… Наряду с этим Молотов вновь потребовал от представителей Лондона и Парижа приступить к подготовке

для чего были вызваны в Москву эксперты – английский адмирал и французский генерал.* * *

Гитлер под «жизненным пространством» для «Великой Германии» разумел всегда Украину и, вообще, добрых две трети Европейской России. Для достижения этой цели, при создавшейся политической обстановке и под угрозой образования широкой против-германской коалиции, ему открывались три пути: 1) ударить одновременно на два фронта – на Восток и на Запад. Это было слишком рискованно, вернее, безнадежно. 2) Ударить на Россию. Но в этом случае предстояла весьма затяжная кампания, дававшая возможность Англии и Франции подготовить удар в тыл немцам. Кроме того, Германия лишалась бы тогда активной поддержки Муссолини, вожделения которого были направлены именно в сторону Франции – на Савою, Ниццу, Корсику, Тунис. В случае же обособленного выступления Италии она была бы, без сомнения, раздавлена в кратчайший срок.

Несколько смягчалось опасность Запада, если бы Польша добровольно отказалась от англо-французской гарантии и связала свои судьбы с Германией. И вот незадолго перед войной Гитлер приглашает в Берхтесгаден польского министра иностранных дел Бека[83]. И делает ему в последний раз предложение – совместного похода на Россию. Бек, как и вся правящая клика «пилсудчиков» – принципиальный ненавистник России вообще – быть может, пошёл бы на это рискованное предприятие, если бы не два сдерживающих обстоятельства: прохождение германских армий через Польшу повело бы к фактической оккупации немцами страны; а рисовавшаяся в перспективе вассальная немецкая Украина неизбежно притянула бы к себе вскоре одноплеменную Галицию со Львовым…

Бек отклонил предложение.

3) Оставался третий путь: обеспечив себя до поры до времени с Востока, ударить на Польшу, что предвещало и войну с западными державами.

И в августе 1939 года Гитлер посылает в Москву министра иностранных дел Риббентропа[84] для окончательного заключения союза с СССР.

«Быть может, мне не удастся избегнуть союза с Россией, – говорил Гитлер Раушнингу[85] после своего появления у власти. – Но я берегу эту возможность, как свой последний козырь. Этот ход будет, вероятно, решительным актом моей жизни… И если я решусь когда-либо поставить ставку на Россию, ничто не помешает мне сделать «вольт-фас»[86] и атаковать её, когда мои цели на Западе будут достигнуты».

* * *

После многих лет неприкрытой вражды и взаимных заушений[87], такой конкубинат[88] казался, как будто, психологически невозможным.

В 1936 году Гитлер говорил: «Мы видим в большевизме скотскую доктрину, которая является угрозой для