Читать книгу - "Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский"

телеграмма из Петербурга от артиста М. Е. Дарского, первого исполнителя роли Андрея Шуйского. В телеграмме повторялась фраза, оказавшаяся знаменательной для театра. Не служивший уже у нас Дарский подписал телеграмму: «Опальный боярин Дарский Михаил».

Далее следовала коротенькая картина «Царская палата». Появился царь Федор со свитой, снял шубу и остался в великолепном парчевом кафтане. По зале пробежал легкий шум. Успех спектакля решила 3-я картина — примирение Шуйского с Борисом Годуновым и приход выборных к царю. Публика была захвачена новым, невиданным зрелищем. Стало ясно, что режиссеры, действительно, сказали «новое слово». Каждое лицо в толпе бояр и выборных жило своей жизнью, и в то же время толпа жила вместе, представляла собой единое организованное целое. Каждая мелочь была обдумана, входила в общую картину и отчетливо доводилась до сознания зрителей.

А. Л. Вишневский — Борис Годунов

«Царь Федор Иоаннович» — А. К. Толстого

Акт кончился громкими аплодисментами и бесконечными вызовами (тогда еще мы выходили на вызовы). Успех рос с каждой картиной, с каждым актом.

Помню 5-ю картину. Я, Годунов, сидел за работой при утреннем свете. И, когда, под утренний звон колоколов, вошла царица в сопровождении боярынь и белоснежных девушек, несших в руках зажженные большие свечи, весь зрительный зал заколыхался от умиления и восторга.

Последний акт — перед Архангельским собором — мы уже играли увереннее, считая, что Рубикон перейден и неприступная стена пробита. В средине акта уже замелькали в публике носовые платки, а к концу трагедии, когда царь оставался вдвоем с царицей на паперти храма и произносил под заунывный напев нищих свой заключительный монолог: «Моей виной случилось все, а я хотел добра, Арина…» — то в театре ясно слышались рыдания[4].

Так мы закончили 14-го октября то, что с такими необыкновенными муками начинали в Пушкине 14-го июня 1898 года.

На утро появились газеты с отчетами о спектакле. Тон был довольно снисходительный. Очень хвалили режиссуру, декорации, бутафорию, костюмы, народные сцены, инсценировку.

Помню, писал С. С. Глаголь: «Зрелище было необыкновенное. Ничего похожего на театр. Была настоящая жизнь со всем бытом и подробностями XVI века». Не всех исполнителей одобряла печать. И долго еще московская пресса не признавала, что у этого театра есть актеры.

«Царь Федор Иоаннович» сделался репертуарной пьесой. А после 50-го представления на адресе, поднесенном театру, красовались имена артистов Малого театра и других больших театральных предприятий Москвы.

Так случилось, что затея двух взрослых наивных людей превратились в тот Художественный театр, которому суждено было занять такое важное место в истории сцены.

Первый чеховский спектакль

«Царь Федор» имел крупный успех. Публика повалила валом на спектакли. Вместе с громадной моральной поддержкой, эти спектакли оказали и большую поддержку материальную. Туча безнадежности стала сползать с горизонта Художественно-Общедоступного театра. Но еще много пришлось театру изведать горечи, прежде чем он стал твердо на ноги.

Главные материальные расчеты строились на гауптмановской пьесе «Ганнеле». От нее ждали больших сборов, и на нее не жалели трат. Пьеса была уже совсем готова, когда над нею стряслась беда. Генеральная репетиция подходила к концу. Мы все ликовали, уверенно пророчили полный триумф. Вдруг принесли телеграмму от обер-полицмейстера, извещавшую, что пьеса снимается с репертуара. Сейчас же Станиславский и Немирович-Данченко поехали на Тверской бульвар к обер-полицмейстеру. Трепов сказал им, что он сам ничего поделать не может, так как требование о снятии «Ганнеле» идет от московского митрополита. И порекомендовал руководителям театра самим съездить к последнему, побеседовать с ним. Они поехали. Митрополит показал им анонимное письмо, написанное безграмотным почерком. Какая то вдова на одре болезни будто бы имела видение и узнала таким образом, что «господа нашего Иисуса Христа на Художественно-Общедоступном театре позорят». Приехавшие пробовали объяснить, что, напротив, Христос тут прославляется, что его на сцене и нет, а есть лишь странник. Доводы никакого действия не производили. В ответ они получили еще другие возражения — относительно ангелов, танцующих на сцене и проч. Затем митрополит стал читать некоторые выдержки из «Ганнеле» по изданию Суворина. Свидание кончилось. На прощание митрополит сказал, что следовало бы запретить играть на театре также «Ревизора» Гоголя, где позорятся царские чиновники. «Ганнеле» осталась под запретом.

Мои воспоминания переносят меня к другому моменту первой поры Художественного театра, к тому моменту, который надолго определил его путь и завоевал ему симпатии широких масс интеллигенции. Недаром «Чайка» до сих пор остается эмблемой театра и украшает его занавес. Задушевное желание Вл. Ив. Немировича-Данченко — воплотить Чехова на сцене — близилось к осуществлению. Для первого опыта была выбрана «Чайка», которая незадолго перед тем потерпела такое крушение на петербургской Александрийской сцене, несмотря на великолепное исполнение В. Ф. Комиссаржевской[5]. Владимиру Ивановичу была давно литературно близка эта тончайшая драматическая элегия, и он уже подходил к ней как к сценическому произведению.

Сближение Чехова с Художественным театром началось с самого возникновения этого последнего. Чехов был в числе первых пайщиков и отнесся к начинанию Немировича-Данченко и Станиславского с очень живым интересом. Но интересоваться ему пришлось издали. Он видел лишь одну из репетиций «Федора», на которой был с Сувориным. Давала себя знать болезнь легких. А осень к тот год была в Москве плохая — холодная и сырая. Врачи услали Антона Павловича обратно в Ялту, которую он в письмах называл своим «Чортовым Островом», именуя себя «Дрейфусом». В переписке со мной и с другими он постоянно расспрашивал о делах театра, особенно интересуясь репертуаром.

«Да, моя „Чайка“, — говорит он в одном письме, — имела в Петербурге, на первом представлении, громадный неуспех. Театр дышал злобой, воздух сперся от ненависти, и я, по законам физики, вылетел из Петербурга, как бомба».

Чтобы не переиспытывать этого снова, Чехов категорически отказывался от постановки «Чайки» в Художественном театре. Однако, Чехов не умел долго отказывать. «Чайка» была дана. Над «Чайкой» работали много в громадной тревоге. Впервые были у нас тут, как свидетельствует К. С. Станиславский, живые переживания, близкие душе тогдашнего русского человека. Стал вырисовываться, хотя еще туманно, принцип держания публики на внутренних переживаниях. И не было уверенности, что это осуществимо, что это «дойдет» до зрительной залы.

Особенно не клеилась «Чайка» на генеральной репетиции. Настроение в театре на этой репетиции было тяжелое, унылое. Томили черные предчувствия. К концу репетиции настроение еще сгустилось. В театр приехала сестра Чехова, Мария Павловна, и передала, что, судя по последнему письму из Ялты, А. И. плохо себя чувствует: она знает, догадывается, что причина тому — предстоящий спектакль «Чайки». Первый провал «Чайки» был толчком