Читать книгу - "Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский"

Изводить всякого рода начальство любил и Александр Павлович. Он отчего то особенно преследовал полицмейстера. Встречая его в театре где нибудь в курилке, он становился незаметно у него за спиной и каким то особенным образом рыгал. А когда тот поворачивался, принимал самый невинный вид. Полицмейстер сердился, но ничего не мог поделать с молодым человеком в штатском, который спокойно курил (по будням гимназистам не разрешалось ходить в театр, и потому они переодевались в штатское).

Все Чеховы увлекались театром — и особенно Антон Павлович. Бывало, он перед спектаклем собирал нас и растолковывал нам содержание пьесы, которую нам предстояло смотреть. А на другой день происходили дебаты в товарищеском кружке по поводу виденного. Меня и тогда поражало тонкое артистическое чутье Антона Павловича.

Таганрогские театралы разделялись на две партии — беллатистов и зингеристов — по имени двух певиц итальянской оперы: Беллати и Зингери. Поклонники обеих примадонн носили внешние знаки отличий в виде галстуков разных цветов: голубого и красного. Чехов был беллатист и носил красный галстук. В этом его уличил один из помощников классных наставников, Вуков. Обнаружив у Антона Павловича под мундиром галстук (ношение галстуков вообще было запрещено, а красный цвет был, помимо этого, уликой недозволенных посещений театра), педагог зарычал и стал сдирать галстук.

— Послюшьте, ведь она же прекрасно поет, — убеждал Чехов, защищая руками свой галстук.

Вообще посещение театров приходилось отстаивать всякими увертками. Инспектор Виноградов — тот самый, который сбрил усы по случаю получения инспекторского места — стоит, бывало, в антракте между рядами кресел и, обернувшись спиной к сцене, выискивает наши физиономии на галерке. А мы, конечно, в штатском. На другой день в гимназии Виноградов подзывает Чехова и заявляет, что видел его в театре переодетым в штатское. Чехов отрицает, уверяет, что тот ошибся. Инспектор настаивает, говорит, что узнал его.

— Наверное, это был мой двойник, — уверяет Чехов.

Доставалось нам еще за наши театральные увлечения от учителя географии и естественной истории Крамсакова, Ивана Федоровича. Это был любитель охоты и, кроме того, страшный пьяница. Однажды — должно быть, в пьяном виде — он подстрелил, вместо дичи, своего племянника, который пошел за нуждою в кусты. Этот случай долгое время был предметом шуток для гимназистов. Крамсаков ничего не признавал, кроме своей географии и естественной истории, и постоянно выговаривал нам:

— Зачем ты ходишь в театр? Сиди дома, учи уроки!

Вот про этого Крамсакова и писал мне впоследствии Антон Павлович по поводу успеха «Чайки» в Художественном театре: «Думал ли Крамсаков, что я буду писать пьесы, что вы будете их играть!» (26-го дек. 1898 г., «Письма», т. V, стр. 283.)

Много у нас оказалось общих воспоминаний, гимназических и театральных, потом, когда мы снова сошлись с Антоном Павловичем в Художественном театре. После «Чайки» он подарил мне, вместе с экземпляром своих пьес, и свою фотографию с загадочной для всех, кроме нас двоих, надписью: «Другу детства, милому человеку, великолепному Дорну (моя роль в „Чайке“), земляку и однокашнику, современнику Петрарки и Жоржа, ныне талантливому и уважаемому артисту, Александру Леонидовичу Вишневскому, на добрую память от автора и ученика Таганрогской гимназии, А. Чехова». Никто, кроме меня, не мог бы расшифровать значение имен «Петрарки» и «Жоржа». А дело объяснялось просто. Петрарки был наш приятель, машинист городского театра в Таганроге, когда то устраивавший нас (меня, Антона Павловича, и П. А. Сергеенко) бесплатно в раек (так называлась у нас галлерея). А Жорж — это театральный афишер, которого мы с нетерпением ожидали на большой перемене в гимназии, чтобы узнать репертуар на ближайшие дни. Когда он появлялся, мы от восторга принимались его качать.

Антон Павлович до конца жизни помнил Таганрог и часто говорил мне в шутку:

— Послюшьте, ведь Таганрог это же первый город. Все талантливые люди из Таганрога.

В прошлом году г. Таганрог праздновал столетие своего театра. Я получил приглашение на это торжество. Текущий репертуар, к сожалению, не позволил мне лично присутствовать, и потому я послал телеграмму, в которой, между прочим, писал:

«Я не могу умолчать в день юбилея Таганрогского театра о том, что знаменитый сородич наш, гордость наша — Антон Павлович Чехов, — вместе со мной, в стенах юбиляра делил наши общие мечтания. Для твоих спектаклей, юбиляр, мы с ним, презрев карцер гимназического начальства, переодевались в штатское платье, бегали в твой рай, и лишая себя обедов, утоляли во время антрактов свой голод подсолнухами, засоряя шелухой твою обетованную землю. Чехова давно уже нет, но я живой свидетель того, что, встретясь с ним после долгого перерыва, часто слышал, как он всегда говорил о таганрогском театре самыми теплыми, ласковыми и сердечными словами. Как знать, может быть, его вдохновенье, пророческие мысли о том, что: „придет время, когда надвигающаяся громада сдунет с нас лень, скуку и пошлость жизни, чтобы сделать в будущем ее бесконечно прекрасной“, — получили источник от тех же счастливых минут, проведенных в Таганрогском театре».

Как я попал в художественный театр

Последний год, перед Художественным театром, я был в поездке с артисткой императорских театров, Г. Н. Федотовой. Мы объездили все города России, побывали и в Сибири. Я много играл, имел успех, обо мне писали, но я не увлекался похвалами и испытывал какую то неудовлетворенность. Я часто говорил об этом с Г. Н. Федотовой. Мне казалось, что надо работать иначе, что то, что мы делаем, это не настоящая работа. Особенно мучила меня скоропалительность, с какой приходилось ставить спектакль и разучивать роли. Играя с Федотовой, я по мере возможности старался сам следить за собой и исправлять свои недостатки. Но отделку роли никогда не удавалось доводить до конца. Мне хотелось медленной, систематической, спокойной работы. Я мечтал о режиссере, который помог бы мне, показал, научил.

А. Л. Вишневский — Ульфгейм

«Когда мы мертвые пробуждаемся», Г. Ибсена

Счастливая случайность осуществила мои желания. В Москве я посещал кое какие спектакли «Общества Искусства и Литературы», видел изумительную работу К. С. Станиславского с актерами и тогда уже понял, что это именно тот режиссер, который мне нужен. Потом я услышал, что Станиславский и Влад. Ив. Немирович-Данченко затевают свой театр. И мне думалось: вот бы попасть к ним.

Летом 1898 г. я был с Г. Н. Федотовой в Екатеринославе. Неожиданно приезжает туда Влад. Ив. Немирович-Данченко — специально с целью меня смотреть. В Пушкине шли тогда репетиции «Царя Федора Иоанновича». На роль Бориса Годунова испробовали нескольких исполнителей, но с ними что то не ладилось. Решили обратиться ко мне[2].

В