Читать книгу - "Клочки воспоминаний - Александр Леонидович Вишневский"

день приезда Владимира Ивановича мы давали пьесу Вильде «Преступница». Я играл роль адвоката Шлихта, отъявленного мерзавца. Федотова великолепно играла мать. Помню, как после спектакля, когда я разгримировывался, пришел ко мне в уборную Влад. Ив. Он начал допытываться, почему я на сцене то делаю, почему это. И в конце концов предложил мне вопрос, согласен ли я служить в театре у него и Станиславского. Он мне подробно рассказал о намеченном репертуаре, о том, как ведутся репетиции, и какие цели ставит себе новый театр. Все это было очень заманчиво, но было одно препятствие: у меня уже был подписан контракт.

— Принципиально вы согласны? — спросил Немирович.

— Да, я согласился бы, имея в виду перспективы, которые вы рисуете, — отвечал я.

Он оставался еще несколько дней, смотрел меня в нескольких ролях и после каждого спектакля приходил беседовать со мною в уборную. Как то он спросил меня: «Ну, а как же, ведь жалованье то у нас небольшое?» Но о жаловании я мало беспокоился. Меня привлекало то, что сезон открывается никогда еще не игранной трагедией Ал. Толстого, только что освобожденной, благодаря хлопотам Вл. Ив. Немировича-Данченко и А. С. Суворина, от тяготевшего над нею цензурного запрета (Суворин хлопотал о ее постановке для своего театра в Петербурге). Конечно, для меня было в высшей степени соблазнительно выступить в совершенно новой, никем еще не использованной роли Бориса, да еще служить в Москве, в культурной обстановке. В конце концов я заявил Владимиру Ивановичу: «Хорошо, пойду к вам, если вы сообщите мне окончательное решение за месяц до начала сезона, чтобы мне быть чистым перед моим антрепренером».

Вскоре пришла телеграмма за подписью Станиславского и Немировича: «Мы вас очень просим отказаться от Нижнего и поступить к нам».

Жалования мне было назначено только 150 рублей в месяц, но и это по бюджету театра, считалось много, так как другие (напр., Книппнер, Москвин, Мейерхольд) получали только 75 рублей. Нижегородскому антрепренеру была уплачена неустойка — и 15-го июля 1898 года я приехал в Пушкино, имение Н. Н. Архипова, где шли репетиции «Царя Федора». Роль Федора была передана Москвину, а роль Бориса мне.

22 июня 1897 года

Необходимо сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о том, что мне известно из бесконечных бесед с К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко о начале Художественного театра.

22-го июня 1897 года (за год до моего приезда в Пушкино), в кабинете московского ресторана «Славянский базар» сидели двое и с увлечением вели между собой разговор. Один — высокого роста, с серебристой головой при черных усах, с живыми глазами, молодым лицом и почти детской улыбкой. Другой — пониже ростом, с проницательным взглядом, с темно-русой, расчесанной на обе стороны бородой.

Первый — Константин Сергеевич Алексеев, по сцене Станиславский, один из вдохновителей «Общества Искусства и Литературы». Второй — известный драматург Владимир Иванович Немирович-Данченко, преподаватель драматических курсов Московской Филармонии, ставивший пьесы на Малом театре.

А. Л. Вишневским — Брут, В. И. Качалов — Юлий Цезарь

«Юлий Цезарь», Шекспира

Разговор длился часы, протянулся через весь день, захватил ночь и делался все оживленней. Теоретические споры сменялись выкладками цифр, арифметические расчеты снова переходили на принципиальные рассуждения.

Разговор, занявший 18 часов, шел о театре.

Собеседники видели друг друга в первый раз. И разошлись союзниками, связанными одним общим делом.

С каким чувством должны они теперь вспоминать эту встречу! В этой беседе родился Художественный театр, тот театр, которому даже с точки зрения скептиков обеспечено почетное место в истории сценического искусства.

— «Чайка» — гордость нашей драматургии. Этого не понимают? Но это скоро поймут. Не могут не понять.

Так говорил один из участников беседы.

Из двух встретившихся один тосковал по иной режиссуре, другой — по иному репертуару. Станиславский мечтал о каком то новом приложении мейнингенства, Немирович-Данченко — об осуществлении на сцене Ибсена и Чехова.

Надо отметить, что тогда, на заре нового театра, Станиславский не вполне разделял репертуарные увлечения Немировича-Данченко. И высшая любовь последнего, Чехов, была первому непонятна.

— Чехов? «Чайка»? Да разве можно это играть? Я ничего не понимаю, — так отвечал Станиславский своему союзнику.

«Под конец лета», рассказывал К. С. Станиславский, «я уехал в Харьков и увез с собою „Чайку“, чтобы писать мизансцены и монтировку. Должен признаться, что „Чайки“ я тогда совсем не понимал, не знал, как это можно играть. Заслуга проведения Чехова на сцену принадлежит всецело Немировичу-Данченко. Он убеждал меня, долго уговаривал, говорил, что я скоро сам буду в восторге, что это играть необходимо. Я уехал, не понимая, как это можно воспроизвести в театре, и чем это может быть интересно на сцене. Но, хотя я пьесы не понимал, хотя я увез ее с собой в Харьков совсем нерастолкованною, пьеса невольно затянула меня своей силой, и, как потом оказалось, я интуитивно сделал то, что было нужно, и чего я не понимал разумом».

В течение двух недель по несколько часов кряду старался Владимир Иванович обратить Станиславского в чеховскую веру, и все же уехал Константин Сергеевич, до конца не приняв своим сердцем все еще чуждую ему «Чайку». Но вот поразительный пример режиссерской интуиции Станиславского: оставаясь все еще равнодушным к Чехову, он присылал такой богатый, полный оригинальности и глубины материал для постановки «Чайки», что Немирович-Данченко приходил в восторг.

«Знаменательная встреча», по выражению К. С. Станиславского, состоялась по инициативе В. И. Немировича-Данченко. «Я послал телеграмму Станиславскому», говорил последний на празднике десятилетия театра, «и получил ответную срочную телеграмму, что он меня будет ждать 22-го числа в два часа в Славянском базаре». Еще раньше Немирович писал Станиславскому, что он хотел бы поговорить с ним об одном деле. Станиславский шел на свидание, лишь смутно догадываясь о его цели.

— У вас есть кружок (т. е. «Общество Искусства и Литературы»), который не знает, куда приютиться, — сказал Немирович-Данченко своему собеседнику. — А у меня в Филармонии кончает целая труппа: Книппер, Савицкая, Мунт, Загаров, Мейерхольд, Снегирев. Да из прошлых выпусков Москвин, Петровская (Роксанова). Вы — такая индивидуальность, что сами себя проявить полно не сможете. Нужен человек, который бы вам помог сделать то, что вы хотите сделать.

В течение года Станиславский и Немирович-Данченко разрабатывали план театра, его репертуар, его строй. Немирович-Данченко ближе знакомился с главными силами «Общества Искусства и Литературы», ставившего спектакли по четвергам в Охотничьем клубе. Станиславский ездил смотреть спектакли Филармонического училища, чтобы ближе ознакомиться с выпуском.

У организаторов, однако, не было полной уверенности, что дело осуществится. На пути стоял целый ряд затруднений. Было естественное недоверие друг к другу